— Ты считаешь меня юношей, впервые увидевшим кровь? — спросил Эак, с трудом сдерживая себя. — Ты думаешь, мой меч недостаточно остр для шей моих врагов?

— Воля твоя, сениор, — сказал Нил. — Поступай как знаешь. — И, не сказав больше ни слова, поехал в сторону гостиницы.

Эак, оскорбленный его поведением, обещал себе впредь поменьше обращаться за советами к слугам.

— У меня есть к тебе предложение, благородный Эак, — сказал Начальник Гавани, когда аргенет вновь оказался в его доме. — Но позволь сначала предложить тебе отобедать со мной.

На этот раз обед был подан не на террасе, а внутри дома, в высоком, на два этажа, пиршественном зале. Потолка не было — вероятно, крыша была раздвижной. Сквозь шелковую сетку синело безоблачное небо. Высокие стены были расписаны сценами из «Кимиона». Деревянные раскрашенные фигуры стояли по углам зала и рядом с большими окнами-арками. Посреди же зала находился небольшой помост, крытый алым бархатом. Полукругом, рядом с помостом, располагался пиршественный стол, за которым могло поместиться человек сорок. Но Саннон и Эак обедали вдвоем. Прислуживали им те же девушки, что и утром. И обед был хорош.

После третьей перемены в зал вошли четверо актеров в живописных одеждах и столько же музыкантов. Актеры поднялись на помост и без энтузиазма принялись разыгрывать бытовые коротенькие сценки. Судя по уровню игры, это была импровизация. Две итарры, энона и барабан сопровождали их движения.

— Тебе не нравятся актеры? — спросил Саннон, поймав брезгливый взгляд Эака, который тот бросил на сцену.

— Они двигаются как больные водянкой нонторы, — сказал аргенет. — И пыла в них столько же.

— Да, они не слишком стараются, — сказал Саннон. — Обычно их зовут, чтобы соблюсти приличия. К чему стараться, если плата останется прежней.

— Пожалуй, я мог бы подарить им пару серебряных монет, — произнес Эак, глядя на трех мужчин и одну женщину. Закончив одну импровизацию, они еще не начали другой и просто толклись на помосте, пока музыканты наигрывали одни и те же пять тактов.

— Я видел ваших кукольников. Их куклы недурны, — сказал Эак. — И люди Конга музыкальны. Жаль, что у вас нет настоящего театра.

— Говорят, театр есть в Тинаанге. Но я пока не удостоился, — отозвался Саннон. — Скажу тебе, светлорожденный: искусство Конга умирает. Наши аэтоны стары, певцы поют одни и те же баллады. Это огорчительно для понимающего человека.

— Однако, я слышал, не так давно в твоем Ангмаре жил юноша, что мог бы потягаться с певцами Тианы, — заметил Эак.

— Вряд ли, светлейший. Уж я бы знал.

— Думаю, ты знал, — предположил Эак. Он не мог понять, действительно ли Саннон в неведении о пропавшем юноше или хочет скрыть это от него. — Его зовут Санти.

— Санти? — Начальник Гавани задумался. — Нет! — покачал он головой. — Это не конгайское имя.

— Он — сын Тилона, — честно сказал аргенет, — и он — тот, кого я ищу.

— Ой-май! — воскликнул Саннон. — Зеленоглазый Сантан! Ты удивил меня, светлорожденный! Тилон никогда не говорил, что сын его — поэт. И что, ты полагаешь, у него было будущее?

Эак кивнул.

— Трижды прискорбно! — проговорил конгай. Потом повернулся к актерам: — Эй, бездельники! Вы слышали о Санти?

Те переглянулись. Было заметно, что они испуганы.

— Не трусить! — велел Начальник Гавани.