Колонки акций в газете отражали полную неспособность дилеров принимать решения. Горизонтальная линия, беспристрастно указывающая на отсутствие сделок, напоминала смерть мозга. У большинства биржевых акций мозг в тот день не работал.

На следующий день после обвала покупки возобновились, но акции забыли о соответствующей им цене, одни важничали, другие съеживались, и в течение нескольких дней продолжался хаос роста и спада.

Кто-то в панике восклицал: повторяется кошмар 1929 года! Но кризис 1987 года был более запутанным и странным.

В 30-е годы все страны возмущались, негодуя на биржевую игру под названием «война», призванную дать максимальную жизнь экономике. Это напоминало юношу, больного туберкулезом, в котором вспыхивает последняя искра жизни, несмотря на то что отведенное ему время тает с каждым днем. Война – идеальная пора для юношеской расточительности. Кризис 1929 года, как туберкулез, окрасил действительность в романтические тона.

Но малые кризисы 1987 года не несли в себе ничего романтического. Кризис, не приводящий к смерти, похож на болезнь Меньера или на ревматизм. Будущее покрыто мраком, страдаешь от нескончаемой морской болезни, от пронзающей боли в суставах и ноющей боли в мышцах, остается только брести по безбрежной пустыне, еле передвигая ноги по песку. Наверняка знаешь только одно: умереть ты пока что не умрешь, а может статься, и потом тоже. Все, как живые трупы, плавают в застывшем времени пустыни.

Но, хотя конца не видно, все заранее ощущают его на своей шкуре. Такой кризис подобен вихрю песчинок во время бури в пустыне. Нам дозволено только принимать за праздник эту войну вокруг денег, в которой никто не погибнет.

На самом деле, однако, кризис был похож на мираж. Настоящая причина падения акций так и не была найдена, в полном замешательстве все гадали о том, что же в действительности произошло. Не было череды банкротств, не наблюдалось тенденции ухудшения деятельности компаний.

Мятые клочки бумаги властвовали над людьми, сводили их с ума. Бумажки, которые легко превращались в землю, платья, бифштексы, бумажки, которые опьяняли, воплощались в голых женщин. Не золото и серебро, а бумага и пластик. Сами по себе они представляли имитацию золота и серебра. Эти бумажки и полоски пластика прятались в карманах, согревались телом. Они управляли людьми, выражали их желания и сами стремились перевоплотиться в человека. Человек с пустыми руками мало на что способен. Но если у него есть бумажки и пластик, он всесилен. Клочки бумаги делали за человека все, что угодно. Поэтому те, у кого их не было, первым делом стремились заполучить их. Работая, выпрашивая подаяния, воруя.

До сих пор я доверяла деньгам и человеческим отношениям, построенным на них. Поэтому, запрятав поглубже все свои сомнения, я занималась работой: предсказывала движение денег, перемещающихся по миру со скоростью электронов или света, следя за их маневрами, угадывала мысли управляющих и работников компаний. Я сама практически превратилась в деньги, перемещалась так же, как они, думала так же. Земля вращалась вокруг денег. Политика, наука и техника, обычаи, слухи, отношения между людьми – все определялось денежными потоками. Один только слух о том, что премьер-министр провел время с гейшей, приводил в движение сотни миллионов иен. Когда у обитателя леса в центре Токио поднималась температура, совершались еще более крупные сделки.

Достав из кошелька 298 иен на куриную ножку, не поймешь этих мировых механизмов. Но Майко съедала чизбургер за 240 иен, просматривала международные новости, колонки происшествий и светской хроники и делала прогнозы, акции каких компаний пойдут вверх. Она ко всему относилась исключительно по-деловому.