|
Честно говоря, он меня утомил. Я выдаю это прямым текстом, но старлей настолько одурел от бессонницы, что пропускает мои неуставные слова мимо ушей. Ладно, я потерплю. Через полчаса мы сядем в аэропорту Термеза, и дорожки наши разойдутся. Старшего лейтенанта ожидает сдача груза и сутки сна, а меня – пересыльный пункт. И неизвестно, сколько времени я там проторчу. Ил 76 благополучно садится, экипаж покидает самолет первым, так положено. Мы со старлеем идем за ними. Теплый воздух пахнет керосином. Вечереет, в небе, как огни иллюминации, зажигаются звезды. «ГАЗ 66» везет меня за город, на «пересылку». На контрольно пропускном пункте тамошний начальник, усатый и бровастый капитан, краем глаза заглянув в мое дело, усмехается: – А, еще один заречник. Ну, добре. Завтра борт в Кабул пойдет. Улетишь на нем. Пересыльный пункт огромен. Двухэтажное здание офицерского корпуса, административный корпус – и бараки, множество бараков, обнесенных забором с колючей проволокой. Между ними мелькают фигуры солдат и офицеров. На вышках маются часовые. – Переночуешь в офицерской. Сейчас народу полно, мотострелковая дивизия на переброске, – провожая меня, говорит капитан. – Шукать тебя в бараках дурных нема. Найдешь двухгодичника в третьем номере. Умный мужик, переводчик. Побалакайте с ним, а то нервничает он сильно. В девять ноль ноль будь готов як пионер, понял? – Так точно. Дежурный сержант на первом этаже скептически оглядывает мою зимнюю форму одежды. – Откуда прибыл, воин? – Псков. – И как там? – Зима. – Снег… – мечтательно произносит он. – Я полтора года снега не видел. Иду по коридору, отдаю честь встречным офицерам. Никому нет до меня дела. Дверь комнаты с номером три открыта. Заглядываю туда. На кровати сидит человек в форменных брюках, нательной рубашке и что то пишет в общую тетрадь. У него наголо бритая голова и белое лицо, усыпанное веснушками. Услышав шаги, он поднимает на меня глаза. – А а, и здесь достали… – Здравия желаю, товарищ… Рядовой Новиков… Я замолкаю, потому что узнаю его. Это профессор Нефедов. Без бороды, без волос на голове он выглядит совсем молодым. – Хочешь сказать, что это случайность? – усмехается Нефедов, откладывая тетрадь. – Все таки плохо вы работаете. Могли бы кого нибудь другого послать. КГБ, мать вашу… Спрашиваю: – А почему вы думаете, что КГБ вас преследует? Профессор молчит. Прохожу в комнату, кидаю на пол вещмешок, сажусь на стул и начинаю расстегивать шинель. Нефедов пьян. Об уставных церемониях можно забыть. – Вино будешь? – спрашивает он, и, не дожидаясь ответа, достает из под кровати захватанный стакан и порожнюю бутылку. На этикетке написано «Узбекистон виноси. Чашма. Портвейн белый». Портвейн оказывается достаточно неплохим. Я залпом выпиваю стакан, закуриваю. Нефедов разглядывает меня, потом печально говорит: – То есть ты все таки не комитетчик? – Риторический вопрос, товарищ профессор, – я выпускаю в потолок струю дыма. – Допустим. Но как ты тут оказался? – А вы? – Меня, представь, мобилизовали или как там у них это называется. Я же восточник, востоковед. Знаю, стало быть, языки. Пушту, дари, хинди, английский… В общем, лечу в Кабул переводчиком. – А я – пулеметчиком. Или автоматчиком. Мы смеемся. – Зачем вы побрились? – Удобно, практично. Вши не заведутся. Николай Степанович Гумилев, когда отправлялся в свои абиссинские вояжи, всегда брился наголо. – Вы говорили… – Слушай, хватит выкать! – перебивает он. – Мы теперь с тобой в одном солдатском дерьме… ярме… Тьфу ты, совсем я того… Короче, давай на ты! – Ну, ты то, положим, не солдат, – я киваю на висящий на спинке стула офицерский китель с капитанскими погонами. |
