– Всё у вас, благородных, не по-людски! – с досадой объявил Распутин. – Чё за холоднокровие такое, а? Поди, не жабы, а люди! Храбрость, она, стал быть, не от холодной, а от горячей крови берётси, али не правый я? То-то же, что правый! А коли так, то кровушку не помешало б подогреть чем-то, токмо не керосином…

– У меня есть спирт, – доложил Циолковский.

– Премного благодарен, – покачал головой Сергей Ефимович. – Обойдусь.

– А нам, горемычным, спирт как раз впору! – обрадовался Распутин. – Со спиртом оно полегшее прыгать… А ты чаво бровью двигаешь Ефимыч? Небось, думал, раз без спирту можешь обойтися, то и без Григория тоже? Не-а, вместе сиганём – Павлуша нас на верёвке опустит.

– Я тоже пойду, – твёрдо сказал Павел. – Если с вами что случится, Сергей Ефимович, как я потом покажусь на глаза Ольге? А на верёвке просто узлов навяжем и по ним спустимся, так что нет необходимости кому-то оставаться в гондоле и остальных спускать.

– И то верно, – похвалил Григорий. – Душегубов-то в поезде четверо. Супротив их надобно поболе народу-то, а ну, как ане пальбу начнуть?

– Хорошо, коль решились, так тому и быть, – резюмировал Крыжановский. – Константин Эдуардович, дело за вами – обеспечьте нашу доставку.

– Уж будьте благонадёжны, – криво ухмыльнулся воздухоплаватель. – По моим расчётам, через час нагоним Императорский экспресс, а после, примерно минут через тридцать или около того, кончится топливо. И тогда мне придётся садиться. Прошу быть готовыми… Чтобы без задержки…

Грязно-белое пространство внизу выглядит пустынным и лишённым жизни. Только убегающая вдаль, совершенно прямая нитка железной дороги даёт намёк на ошибочность впечатления. Сам же дирижабль представляется жуком, приколотым булавкой к плотным облакам – жужжит, но с места – никак. И, только приглядевшись, можно заметить, как медленно уплывает назад земля. Однако воздухоплавателям недосуг заниматься подобными наблюдениями – все взгляды направлены вперёд, туда, где в любой момент может показаться поезд. Первым, дымок паровоза примечает успевший хлебнуть спирта Григорий Распутин. Тут же старец разражается торжествующим рёвом:

– Вон он, литерный!

– Константин Эдуардович, летите точно над железнодорожным полотном и приближайтесь к составу сзади! – кричит Крыжановский. – Крайне желательно, чтобы в окна нас не заметили. Преждевременное внимание может перечеркнуть мне все планы. Хорошо, солнце за облаками, иначе они бы видели тень от дирижабля.

Через несколько минут выясняется – вышла ошибка: у того поезда, что внизу, цвет вагонов другой: должен быть синий с золочёной полосой по линии окон, а тут вагоны разномастные – синие, жёлтые и зелёные. Значит, это обычный – пассажирский.

– Ничего, ничего! – подбодрил Циолковский. – Несомненно, Императорский впереди идёт: ещё немного, и мы его увидим.

Вожделенный поезд показался несколько позже, чем ожидалось. Семь вагонов, влекомых тяжёлым локомотивом – вне сомнений, теперь это был именно он, экспресс литера «А», самый быстрый и роскошный в мире.

Крыжановский метнул на Константина Эдуардовича внимательный взгляд, дескать, помнит ли тот, о чём недавно договорились. Учёный в ответ важно кивнул и занялся органами управления.

Клюнув носом, дирижабль хищным коршуном резко пошёл на снижение.

– Птенец без матери летаеть, и где головушку преклонить, не знаеть, –нараспев закричал Григорий. – Отведите мене, горемычного, к Маме, ужо я ей всё поведаю, малой капли не утаю. Мама выслушаеть, не прогонить. Папа – тот можеть ногой, как собаку, а Мама не-а – она добрая.