- Ну, так здеся и легли бы, – предложил «дядька». - А пошто ж не лечь? Царевны не поехали, дома осталися, вагон пустой. Ложитеся, я дверку затворю, никто и не побеспокоит.

Сергея Ефимовича упрашивать не пришлось: он тут же лёг и, сквозь дрёму, услыхал зычный голос Распутина. Гришка пел и, что странно, слов при этом практически не коверкал:

Под колыбельную для Цесаревича уснул и Сергей Ефимович. Когда же он снова открыл глаза, рядом в купе сидели товарищи по приключениям – Циммер и Распутин.

- А что, старче, не совестно разве ребёнка обманывать? – приоткрыв один глаз, спросил Крыжановский. – Смотри-ка, какой ангел выискался!

- А, эвон ты про чё? – вспомнил Распутин. – Не-а, не ангел я, ан и не демон, как ты меня давеча назвал. Обычный мужик.

- Куда уж обычнее!

- Враки всё! Болтають людишки разное, рты-то им не затворишь, – насупился старец. – Молва, одним словом! А молва – она така, ведьма… Вот ты мово дружка Поливия видал, со Смоленского? А хто он таков, ведаешь?

Не открывая глаз, Крыжановский наморщил лоб.

- То-то! – уверенно щёлкнул в воздухе пальцами Григорий. – А Поливий, он кадысь жил во граде Пскове, то служил при мертвецкой, на окраине. Доброе дело людям делал: ежели чей-то покойник имел ужасный вид, в каком яво во гроб класть не следуеть – ну, там, утопленник разбухший, али по пьяне в молотилку угодивши – родня усопшего завсегда звала Поливия, а уж он за малую копеечку так мертвяка мог украсить, что тот пригожее живого смотрелси. Но, раз пошёл слух, будто Поливий трупы жрёть. Какой охламон такое выдумал – хто яво знаеть…

Услыхав этот рассказ, Павел Циммер громко поперхнулся. Распутин же по-своему понял его реакцию:

- Смиёсси, да? Поливий тоже сперва – хи-хи, да ха-ха, ан када земели ему красного петуха подпустили и спалили сарай, не до смеху стало. Собрал он манатки от греха, и в Петербург дёрнул. Тама стал тихо жить у кладбища, так молва яво сызнова отыскала. Таперича, брешуть, он пирожками с мертвечиной на базаре торгуеть. Вот так вот… Людска молва – енто страшная сила, ежели кого зацепить, так уж не выпустить. Мож, ангелом представить, а мож – демоном…

Своим баюканьем сибирский старец славился на всю Россию, поэтому последних слов Крыжановский уже не слышал, ибо спал сном праведника. Не проснулся он и тогда, когда в купе начал ломиться фон Дрентельн.

- Куды намылилси? – остановил флигель-адъютанта Распутин.

- Отойди, у меня срочное сообщение, – брезгливо скривился придворный – Их Императорские Величества вызывают господина действительного советника для объяснений, а я его уже битый час разыскиваю.

- Апосля, апосля, – душевно проворковал Распутин. – Не вишь, разве, тута все спять! Ну, ступай, ступай, милай… А Папе с Мамой скажешь – не нашёл никого, вот и вся недолга.

***

21 февраля 1913 года, день официальных торжеств по случаю трёхсотлетнего юбилея Дома Романовых.

Российская империя, Санкт-Петербург.

За время, прошедшее с памятных событий, Циммер лишь дважды побывал у себя в мастерской.

Первый раз – сразу после возвращения, озаботившись судьбой электрического зайца, кинулся на Галерную. Увы, зверь навсегда покинул прежнее жилище, оставив прощальное послание в виде чрезвычайной кучки экскрементов. Это послание Павел вначале счел более чем доходчивым знаком неудовольствия питомца по поводу того, что хозяин его бросил. По размышлении же инженер решил, что, скорее всего, имело место выражение не злобы, а заботы – вдруг ему, Павлу, тоже нечего кушать.