Далеко под нами маленькая площадь плавала в ленивых волнах зноя, беленые стены домов расплывались в сиянии, а за ними широко раскинулось пристанище: просторное жилище на реке, ставшей почти неузнаваемой, и за ней в тумане — мир Урты. Из Страны Призраков пристанище виделось иным. Уютным и гостеприимным.

Словно он уже бывал здесь прежде — а он и бывал в снах, — Оргеторикс уверенно миновал наружную стену оракула и свернул на заросшую лесом тропу к растрескавшейся серой скале, в которой, за завесой искривившихся от жары дубов и олив, скрывалась вещая пещера. Все здесь в точности повторяло Македонский оракул на севере Греции. Это называется «уловить дыхание Времени». В расщелинах скал призывно шептал ветер. Для этого звука мне не подобрать лучшего описания, чем «зов Земли». Оргеторикс, передав мне поводья коня и слегка оттолкнув меня от себя, шел как во сне.

— Иди спрячься в скалах. Я сам буду говорить. Скорей!

Он стоял как зачарованный и ждал, пока я спрячусь над уступом, откуда несколько лет назад подслушивал предсказания его судьбы, не ведая, что ему отвечает Медея.

Я стреножил коней и затаился в тени. Оргеторикс шагнул к самой широкой из пещер, чуть наклонился, вглядываясь в темноту. Руки его бессильно висели вдоль тела. В них не было угрозы.

— Мать?

Он долго стоял неподвижно, и ветерок шевелил его волосы. Я думал, что он повторит призыв, и его затянувшееся молчание обеспокоило меня: он замер, словно зверь, освещенный среди ночи огнем факела, ошеломленный внезапным светом, обездвиженный недоумением.

Наконец он снова подал голос, и я расслышал его шепот:

— Он пришел. Я отыскал его, и он пришел. Мать?

Ветер усилился. Оргеторикс выпрямился. Движение воздуха словно заткнуло ему рот. Миг спустя из широкой расщелины показалась свирепая круторогая баранья голова. Черные рога, морда цвета крови, круглые неморгающие глаза. Чудовище. Оно в два прыжка вырвалось из-под земли и надвинулось на молодого человека, сбило его рогами и ударило копытом в грудь. Баран опустил голову, выставив рога, и гневно, отчаянно заблеял. Рог вонзился в открытый живот лежащего и молниеносно вспорол его. Оргеторикс завопил. Из глаз его хлынули слезы страха и смятения. Второй рог вошел ему в горло, и тело скорчилось в смертельной судороге. Одна рука взметнулась вверх, словно умоляя о пощаде. Животное помочилось на умирающего, обернулось, бросив взгляд на мое убежище, и с блеяньем скрылось в гуще дубов, окружавших оракул.

Я ощущал его движение в зарослях, слышал, как он пышет жаром, трется рогами о стволы, стирая кровь. Жрица Овна, убийца из Колхиды; жена Ясона. В знакомом обличье.

Ожидавшая меня — человека, который в сыром еще мире был ее первой любовью.

Медее всегда нравились такие игры со звериными личинами. Мне пришла мысль последовать за ней в облике волка, но она — тем более в теле барана — без труда справилась бы и с волком. Выбрать медведя? Она окажется проворней. Такого же барана? В Медее всегда оставалась скрытая тайна, и я сомневался, что одержу верх в подобном состязании. Это была ее игра. Я напряг память и понял, что она не собирается вредить мне, а просто хочет — как и подсказывал мне внутренний голос — повидаться со мной.

Впрочем, я тоже мог сыграть в свою игру, хотя она дорого обошлась бы мне. Преследуя по редколесью созданное ею чудовище, я вызвал облик Ясона и взял лук, подобный луку Одиссея: с костяными накладками, с двойной тетивой.

Увидев, что ее настигает крадущийся по следу охотник, она в досаде ударила копытом о землю, фыркнула и отступила в глубину рощи, забившись между камней.

На кровавой морде сверкали глаза.

Личина — дешевое волшебство. Настоящий выстрел стоил бы дороже: сильнее стрелы ее поразило внезапное появление ненавистного мужа, Ясона, из давно прошедших дней в Иолке, после плавания Арго в Колхиду.