Я молча ждал, стараясь осмыслить слово. «Дерево и дух» — так я его понял; очень древнее слово. Потом я сообразил, что она имела в виду: одно из дубовых изваяний, разбросанных по лесам коритани.

Голос Миеликки, на сей раз более настойчивый, предупредил:

— Приближается та, кому ты нужен. Она бежит как испуганная лань. Мы должны ее дождаться. Прими ее. Потом тебе снова надо спуститься в Дух корабля. Внуши своему маленькому творению отвагу для встречи с прошлым, для возвращения вглубь времени. Это будет непросто.

«Воистину очень непросто», — кисло подумал я. Мое «маленькое творение» — сам Арго, — вероятно, не больше меня любит напрягаться, дотягиваясь из одного времени к другому, и применять подобное волшебство.

Чем дольше я задерживался на Альбе, тем больше, кажется, старился. Стареть оказалось утомительно. Я к этому не привык, и мне это не нравилось.

А мне предстояло постареть еще больше, хотя бы только за счет возвращения к восторгам жизни и огню юности. Нас догоняла Ниив. Можно ли было сомневаться? Я не знал никого, кто бы лучше этой северной нимфы перебирался из мира мертвых в мир теплой крови. Одной силой желания, одной решимостью перенеслась бы она над Нантосвельтой, вопреки теням бронзовых чудовищ, жестоко карающих всякого нарушителя границ.

Арго владел собой, зато его команда пребывала в смятении. Мы отчистили грязь с тел и одежды и доверились кораблю. Кимон и Колку со своей криптой разбирали съестные припасы, приводили в порядок веревочные снасти, разорванный парус, треснувшие весла, расчищали места для жизни и плавания. Урта с Талиенцем настороженно приглядывались друг к другу, стоя в носовой части палубы. Трое старых аргонавтов сбились вместе и смотрели потухшими взглядами, еще не пробудившись, еще не вернувшись к нам.

Женский визг из леса, гневный вскрик трубы подняли всех на ноги. Подобный вопль был достоин Медузы, которая увидела меч Персея, уже опускающийся на ее шею: вопль отчаяния, раздирающая легкие и горло мольба о пощаде.

Арго застыл на воде, презирая течение. Мы бросились к борту, а лес раздался, пропуская к нам Ниив, яростную и задыхающуюся, чарами расчищающую себе тропу. Темные волосы липли ко лбу и щекам, в круглых глазах застыло изнеможение, растянувшиеся губы бормотали: «Ублюдки, ублюдки… не могли подождать? Ублюдки…»

Она едва держалась на ногах. Конечно, ее больше поддерживали чары, нежели собственные силы. Она зажимала под мышкой маленький кожаный мешок, вцепилась в него, как в саму жизнь. Нити лишайника и плюща запутались в шерсти ее простого черного платья. И она была босиком!

Ступни словно в красных башмаках. Но то была ее кровь, застывшая и плотная, как кожа.

Она шагнула прямо в реку, споткнулась, упала, забарахталась и заплескалась. Таких ругательств не постыдился бы и лучший воин! Наконец она справилась с течением и поплыла к нам, не сводя с меня злых глаз.

— Бросай сюда мешок, — крикнул я ей.

— Лучше вытащи меня! Вы что, подождать не могли?!

Мы с Боллулом втянули ее на палубу. Она отшатнулась от моей утешающей руки и прошла к наблюдавшему за нами Ясону. Уселась рядом с ним, не переставая бормотать себе под нос, и стала выжимать одежду и волосы. Она оживленно заговорила с Ясоном, но, не получив ответа, притихла и присмотрелась внимательней. Оборвала болтовню и, насупившись, откинулась на спину, встревоженная увиденным.

Корабль уже отбросил невидимый причал, удерживавший его на месте, и быстро уходил вниз по течению.

Мы не без труда затащили на палубу трех лошадей и уложили их, поручив присмотр за каждой одному из подростков.