– Тебе его не жалко?

– Нет. У того мальчика дрогнула рука. Медведь получился жутко некрасивым.

А еще у мальчика, кажется, не было имени. И вообще казалось, Маритар просто выдумала его, желая набить себе цену.

– Но мне не нужен кит, – сказал я и тут же пожалел: она мигом швырнула его в сторону причала.

Я сообразил быстро и поймал его в полете, но, не удержавшись, рухнул и больно приземлился на плечо. Так и лежал, сжимая в ладонях крохотного деревянного кита.

– Ты нормальная? – крикнул я, когда Маритар села рядом со мной.

– Я – да. Просто подарки, сделанные по зову, предназначены только для одного человека. А если такой подарок не нужен, его остается только выкинуть. Понимаешь? – спросила она, осторожно смахнув рукой севшую на платье пушинку. Ее нисколечко не смущало то, что светлая юбка потемнела от пыли.

– По зову? – Я сел и, выругавшись, убрал в карман фигурку. Чтобы она больше никогда не швырялась китами.

– Когда подарок хочет идти к определенному человеку, как на голос, – пояснила она.

Она говорила еще много – про приют и того мальчика, вырезавшего фигурки, про других сирот, с которыми ей скучно. А еще – про Бесконечную Башню. Именно ее она хотела увидеть. И почему-то – со мной.

Она замолчала, лишь когда мы уселись на деревянные ящики и уставились на горизонт. Маритар не объясняла ничего, зато задумчиво сдирала корку с коленки, щурясь на яркое солнце. А я откинулся на ящики, думая о том, кто дал моему Дому такое идиотское название? Хотя бы потому, что это не башня. Куда больше он напоминает замок в окружении цветущего сада. Вернее, уже без него.

Я не заметил, когда Маритар ушла.

Наверное, ей просто стало скучно.

Мне, например, стало.

Слова плыли перед глазами, и Асин зло, одним резким движением даже не стерла – размазала слезы по лицу. Ее будто швыряли о скалы высокие волны с белыми коронами из пены: хотя, казалось, после очередного столкновения ей должно было полегчать. Прошлое Вальдекриза осталось позади – в старом мире и на перевернутых страницах, – и Асин встретилась с его чудовищно близким настоящим. И со своей мамой, чужой, давно исчезнувшей, но при этом словно намеренно лезущей в ее жизнь. Асин стиснула зубы – и ветерок растрепал волосы на ее макушке. Бесконечная Башня как могла гладила ее, наверняка не до конца понимая, что ее так расстроило.

– Сама не знаю, – выдохнула Асин, – как ее, вот такую, вообще можно любить?

А ее любили. Это читалось между строк. Даже пока Вальдекриз отрицал это, каждое слово его лучилось теплом, ведь чаще всего он писал именно о ней. Он звал маму чайкой – из-за смеха – и подмечал разные мелочи вроде веснушек на плечах и длинных пальцев. Асин лишь удивлялась: ну что в этом такого? Ее тело покрывают такие же мелкие, как песчинки, крапинки. Да и пальцы она не могла бы назвать короткими. Но эти мелочи видел разве только папа.

Вальдекриз же рисовал маму буквами, оставлял ее, такую раздражающе открытую и честную, на страницах дневника. Как она швыряла в аномалию листья и кружилась под разноцветными обрывками, как требовала у продавца отдать ей жареный сыр, просто так, потому что она красивая, а сыр – вкусный.