Она ушла, так и не поставив точку в разговоре. А я глядел ей вслед, потирая горящее ухо.

Когда ее не станет, я отдам себя океану. И потушу свое солнце.

Она никогда не будет одна.

Порой текст требовалось переварить – как тяжелую еду. Сесть, погладить пульсирующий висок, подышать. Так Асин и сделала – даже свесилась с подоконника. Ветер обдувал ее лицо, принося неповторимый запах океана, который казался сейчас отнюдь не освежающим, наоборот – неприятным. Ведь под толщей воды умирают люди и живут демоны. А однажды она поглотит само солнце, пускай и внутри одного человека.

Вернувшись, она поскребла ногтями под ключицей, будто пытаясь добраться до источника своего внутреннего света, и вновь уставилась на буквы. Они принялись плясать озорными букашками перед глазами. Асин часто заморгала, но от этого чернила расплылись сильнее, а к горлу вновь подступила знакомая тошнота. Папа, говоривший, что можно опьянеть от свежего воздуха, был в очередной раз отвратительно прав.

Сегодня Маритар снова подняла эту тему. Вот только теперь она улыбалась, баюкая на руках крошку-булку. Та кряхтела, причмокивала и рвала маленькими толстыми ручонками кружева на мамином платье. Забавная такая. У нее на голове появился первый завиток – как пенный барашек. Или размазанный лопаточкой крем.

– Я скоро умру, – сказала она, смахивая мизинцем крошку с новой белой булочной рубашки. Наверное, в этом мире есть несколько вещей, на которые я могу смотреть бесконечно: деньги, украшения, выпивка и чересчур длинные мизинцы Маритар.

Асин отвлеклась, чтобы внимательно изучить свои руки. И с удивлением обнаружила, что мизинцы ее, наверное, такие же длинные. А еще именно ими она частенько перелистывала страницы, поддевая уголок ногтем. Она привыкла к своим пальцам и прежде не замечала в них ничего необычного – но вдруг они показались чужими. Может, даже мамиными.

– И чему ты радуешься? – Я отломил кусок хлебного мякиша и протянул Асин, скатав из него шарик. Словно она кот. Маритар быстро отобрала угощение и сунула себе за щеку, вновь объяснив это тем, что ребенок ест ее.

– А если я вдруг скажу, что нашла способ обмануть смерть? – Она распахнула рот и показала на языке хлебный шарик, лишний раз убедив меня в том, что передо мной все еще моя Маритар.

– Допустим, удивила. – Я тогда только поднял бровь: не мне сомневаться, я сам был своеобразным опытом по созданию человека вечного. Танедд Танвар, впрочем, называл это иначе. И я уже собирался легонько пихнуть Маритар в плечо за то, что, сама того не понимая, воскресила в памяти ненужные образы.

– И тебе совсем неинтересно, как я его нашла?

Она опять забыла, что я рядом, и принялась беззаботно кормить малышку, отстегнув пуговицу на дешевом, давно истрепавшемся платье. Я несколько раз предлагал купить новое, но она предпочитала лепить на это очередную заплатку в виде кривого цветка или раковины. Стоило мне дернуться и закатить глаза, как Маритар рассмеялась. Будто все это она делала не ради крошки-булки, а стараясь меня разозлить.