— При таких условиях, Элуа, сами понимаете, я оставлю свою дочь при себе.

— Я это понимаю, Перрина…

Пимпренетта вновь собралась устроить истерику, но увесистая материнская оплеуха лишила ее этого удовольствия.

— Друзья мои…

Молчание сковало эти храбрые сердца, потрясенные неожиданным несчастьем, постигшим их товарища.

— …То, что случилось со мной сегодня… я этого не заслужил…

Фонтан-Богач голосом, срывающимся от волнения, подтвердил:

— Да, Элуа, ты этого не заслужил!..

— Спасибо, Доминик. Ведь кажется, что знаешь своих детей… из кожи вон лезешь, чтобы дать им хороший пример… а в один прекрасный день словно просыпаешься и ясно видишь, что пригрел змею на своей груди!

Это сравнение произвело глубокое впечатление. Змей, о котором шла речь, продолжал упорно смотреть в пол.

— Вся моя жизнь оборвалась в одно мгновение и это тогда, когда я уже думал, что смогу мирно наслаждаться старостью… и все по вине этого проходимца, этого негодяя! Скажи, чудовище, где ты набрался таких идей? Наверное, в армии?

К великому ужасу всех присутствующих, воспитанных в уважении к родителям, Бруно восстал против своего отца:

— Эти идеи пришли ко мне именно здесь!

Элуа хотел броситься на сына, но Шивр вовремя его остановил.

— Успокойся, дружище… успокойся… иначе ты натворишь бед!

— Оставь меня, Адольф! Надо же что-то делать! Моя честь этого требует! Он еще смеет говорить (какой ужас!), что набрался всего этого здесь…

— Да, здесь!.. Видя, что мои родители не выходят из тюрьмы, видя, как все вы большую часть жизни проводите в заключении, я решил жить иначе, совсем не так, как вы, потому что самый последний уличный мусорщик более свободен, чем вы, с вашими россказнями о воле. Я хочу, чтобы моим детям не было стыдно за своего отца! И я иду в полицию, потому что хочу бороться против таких людей, как вы, которые делают своих детей несчастными, потому что они уже с самого рождения — добыча для тюрьмы.

Доле пришлось прийти на помощь Шивру, чтобы сдержать Элуа, который громко кричал:

— Отпустите меня, я сейчас его убью!

Фонтан-Богач повернулся к Бруно:

— Ты нас оскорбил, парень… Я не буду тебе отвечать, как следовало бы ответить, потому что я у тебя в доме. Я тебя знать не хочу. С этого момента ты для меня больше не существуешь.

Перрина добавила:

— И если я еще замечу, что ты крутишься возле моей дочери, будешь иметь дело со мной, полицейское отродье.

Пимпренетта, всхлипывая и заикаясь, пробормотала:

— Я… мне казалось, что… что ты меня любишь…

— Вот именно потому, что я тебя люблю, моя Пимпренетта, я и хочу остаться честным.

Мадам Адоль вновь вмешалась:

— Пимпренетта! Еще хоть слово этому негодяю, и я оторву тебе голову, слышишь?

Элуа, которому удалось немного успокоиться, заверил всех, что не будет кидаться на своего сына. Он ограничился лишь тем, что, подойдя к нему, произнес:

— Встань.

Бруно повиновался.

— Ты опозорил не только меня, ты опозорил свою мать, брата, своих сестер и моих родителей, да еще оскорбил моих друзей, моих старых товарищей… Для тебя нет ничего святого, Бруно! Ты прогнил до мозга костей! Но если ты не боишься больше живых, может, у тебя осталась хоть капля стыда перед мертвыми?

Он схватил сына за плечи и подвел его, в благоговейном молчании присутствующих, к своего рода дагерротипу:

— Вот твой прапрапрадедушка Гратьен Маспи.