Через несколько дней Владимир Ильич убедился, что доктор во всем был прав: Моторолли — милейший человек, но совершенно чокнутый. Он болтал о каких-то космических «челноках», о машинах, которые умеют думать, о пересадке почки из одного живого человека в другого, о железных банках, из которых деньги сами выскакивают...

— Позвольте, позвольте, батенька! Я, конечно, понимаю, что напихать в банку монет и банкнот нетрудно...

— Не в банку, а в банку-матку, — поправил его изобретатель. — Я так назвал ее потому, что она будет, как родная мать, заботиться о клиентах.

— ...и рычажок такой можно приделать, чтоб они оттуда сыпались, когда дернешь; но ведь первый же клиент этой вашей банки заберет их все! Или просто утащит с банкой вместе.

— Не заберет; во-первых, моя банка-матка будет большая, и ее просто так с места не сдвинешь, а во-вторых, она знает, у кого сколько есть на счете, и не даст ни франка сверх положенного.

— Банка знает, сколько у кого на счете!

— Да; в банке-матке будет дырочка, а в дырочку вставляется специальная бумажка, на которой все написано.

— А, так ваша банка умеет читать! — расхохотался Владимир Ильич. — Ладно, сеньор мечтатель, идемте-ка лучше на ужин.

И они отправились в столовую, продолжая дружелюбно болтать. Ленин любил занятных типов и был в восторге от соседа, тем более что одну полезную вещь тот для него таки изготовил: большую, красивую шляпу из плотных листов бумаги, которая во время прогулок отлично защищала лысину от палящего солнца. Вообще ему понравилось жить в сумасшедшем доме. Там, за его стенами, нужно было быть таким, как все; тебя постоянно одергивали, ставили в рамки. А здесь можно было быть кем и чем угодно: Наполеоном, царицей Савской, чайником, собакой, — и никто за это не ругал, а, напротив, выслушивали вежливо и заинтересованно; так, когда он намекнул д-ру Плейшнеру, что является принцем, тот не зафыркал насмешливо, а принялся цитировать «Гамлета», и они провели время в весьма милой беседе. Вообще персонал клиники был чрезвычайно дружелюбен. (Исключение составлял разве что один из санитаров, глухонемой Шикльгрубер, злобный плюгавенький человечек с лицом идиота: всякий раз, как Ленин на него глядел, ему казалось, что он видит родного брата полоумного Кобы.) И больничные порядки были необременительны — если, конечно, не считать сухого закона. Кормили хорошо, а все таблетки, которые давали Ленину, он не спускал в ватерклозет, как это делали другие, а складывал в спичечный коробок, который прятал под матрасом. Он сам не знал, для чего это делает. Просто на всякий случай: война как-никак.

Пациенты тоже были как на подбор вежливые и симпатичные люди: большинство из них никакими серьезными душевными недугами не страдали, а только неврозами и тому подобной чепухой. Контингент был самый что ни на есть интернациональный: французы, немцы, поляки, американцы, китайцы и еще бог знает кто, и поэтому в клинике всегда стоял многоязыкий гомон, как на строительстве Вавилонской башни. С одним из больных Ленин подружился почти так же близко, как со своим соседом. То был долговязый молодой англичанин, младший лейтенант: нервы его слегка расшатались после тифа и контузии, полученной на фронте, но при этом он оставался бравым английским воякой до мозга костей. Владимир Ильич имел все основания гордиться этой дружбой, так как английский пациент до сих пор никого ею не удостоивал, будучи замкнутым и холодным, как положено представителю британской нации. Он сперва и Ленина знать не хотел, но потом произошел один случай... Был полдень, жара ужасная; Владимир Ильич сидел развалясь на скамеечке в больничном саду и в изнеможении обмахивался бумажной шляпой.