— Хотите, я буду давать вам уроки? — предложил Ленин. — Мне совершенно нечем заняться, а я не люблю сидеть без дела.

Так они сошлись и вскоре уже называли друг друга по имени. Англичанин оказался способным учеником и через пару недель уже болтал по-русски весьма бойко. Он обожал Россию и все русское, а Германию, немцев и особенно австрияков терпеть не мог, что, впрочем, было для английского офицера в те годы вполне естественно. Так, Вену — прелестную столицу вальсов и пирожных — он называл вместилищем зла и ругал ее почему-то «Мордором» — явно от французского Merde. Но особенно неприязненно он относился к своему лечащему врачу.

— Что вы против него имеете, Джон? — удивлялся Ленин.

— Он — враг, — тихо сказал англичанин, оглядываясь по сторонам. — Все австрийцы — враги. Вена — это...

— Знаю, знаю: Мордор. Нельзя быть таким националистом, Джон. Д-р Гортхауэр не виноват, что родился австрийцем. Он же не воюет в австрийской армии! Здесь, в Швейцарии, все мы нейтралы поневоле.

— О, Владимир, вы не есть прав. Вы не знаете этого человека так, как знаю его я. Это страшный человек, темный человек; в нем — сила ночи... Гортхауэр — лишь одно из многих его имен...

«Эка невидаль! — подумал Владимир Ильич: почти у всех его знакомых — революционеров и жуликов — было по несколько имен. — Однако мой друг Джон все-таки сумасшедший, а казался нормальным человеком... Жаль». И он заговорил с лейтенантом о погоде: он давно заметил, что эта тема успокаивает беднягу лучше, чем какая-либо другая. Но английский пациент никак не успокаивался; от волнения он снова стал говорить с ужасными ошибками.

— Он (д-р Гортхауэр, по-видимому) иметь какой-то темный дела с тот гадкая немоглухая санитар, его со... как это вы говорили? Со-пельменник?

— Соплеменник, Джон. Ведь вы имеете в виду Шикльгрубера?

— Да, это так есть. Я видеть, они в полночь рыть яма около пруд. Эта Шикльгрубер очень гадкий человек. Он душить моя собака Фродо.

Никаких собак, разумеется, ни у кого в клинике не было и быть не могло; это еще больше убедило Ленина в том, что психика лейтенанта до сих пор не пришла в порядок. Но для поддержания беседы он все же поинтересовался:

— Какую яму они рыли, Джон? Для чего доктору копать ямы?

— Наверное, они зарывать труп.

— Ох, Джон, Джон! Во тьме ночной пропал пирог мясной...

— Что? Кто мясной?

— Это наша русская присказка. Посмотрите лучше на небо: погоды нынче стоят необычайные...

Кроме англичанина и Моторолли, был в клинике еще человек, очень приятный Ленину. Как-то на прогулке он познакомился с одной больной из женского отделения. Это была прехорошенькая брюнетка, голландка по имени Маргарет, она воображала себя великой танцовщицей; Ленина, в свое время жившего с Кшесинской, забавляли неуклюжие прыжки этой молодой дамы, но иногда во время этих прыжков приоткрывались такие чудные, такие восхитительные коленки... (Он было огорчился, узнав от д-ра Плейшнера, что Маргарет далеко не так юна, как кажется — ей было уже тридцать восемь лет, а то и все тридцать девять, — но, с другой стороны, женщинам всегда столько лет, на сколько они выглядят, и пачпорты им, если разобраться, вообще ни к чему.) Своей изменой Инесса нанесла ему страшную рану, и рану эта могла залечить только женщина, причем желательно темноволосая.

Маргарет была с Лениным очень мила, и поначалу все вроде бы шло куда следует; однако постепенно он стал замечать, что она уж очень часто вьется вокруг его соседа Моторолли. «Понятно — таинственность, романтизм! Человек в Тряпичной Маске! Я-то видал его без маски (Моторолли снимал ее на ночь; когда Ленин в один из первых дней знакомства спросил его, для чего нужна маска, тот отвечал, что она защищает от микробов и радиации) — на роже словно горох молотили, и вообще он весь какой-то кургузый» (Моторолли был приблизительно такого же роста и сложения, как сам Ильич).