— Шарик там. Вы его держите пальцем. — И ловко схватил Ленина за запястье, не давая ему проделать еще какую-нибудь профессиональную манипуляцию.

Изумленный Владимир Ильич был вынужден признать поражение. Но у него имелись запасные планы, и он решил пустить в ход один из них. Вместо того чтобы расплатиться франком, он сказал д-ру Гортхауэру:

— Вы страсть какой умный. Вы меня побили, и за это я хочу вам сделать подарок.

— Какой? — без особого интереса осведомился психиатр.

— Коньяк. Настоящий французский. — Всякий раз, когда Крупская или Зиновьев навещали Владимира Ильича в больнице, они приносили под подолом или за пазухой бутылку коньяку, и больной заново наполнял плоскую фляжечку, с которой, как и с наперстками, никогда не расставался.

— Гм...

Д-р Гортхауэр быстро оглянулся по сторонам (сухой закон в клинике Бургхельцли распространялся не только на больных, но и на персонал) и, убедившись, что свидетелей нет, кивнул согласно. Владимир Ильич тоже повертел головой, осторожно извлек из-за пояса брюк заветную фляжку и передал ее доктору. Затем, обменявшись сдержанными заговорщическими улыбками, они расстались. Ленин улыбался про себя. В коньяке были растворены снотворные таблетки, которые он копил много недель. Оставалось только ждать ночи, о чем он и сказал английскому лейтенанту.

В течение дня Ленин раз двадцать пытался поговорить с Моторолли и упросить его передать русским чертеж чудесного телефона. Но безумный изобретатель только истерически смеялся и бормотал что-то бессмысленное. «Ну и пропадай, коли так! — с досадой подумал Ленин. — Ей-богу, я сделал все, что мог. Не могу же я отнимать чертеж силой и угрозами, как эти австрийские шпионы. Да я и не знаю, как этот чертеж выглядит. Итальяшка мне подсунет вместо телефона какую-нибудь бесполезную банку-матку».

Наступила полночь... Моторолли был все еще жив и невредим и спокойно спал на своей кровати. Ленин подумал, что, быть может, угроза Маргарет Зелле была пустым вздором и никто не собирается причинять итальянцу вреда. Ведь в сумасшедшем доме никакие слова нельзя принимать за чистую монету... Он аккуратно, бесшумно оделся и вылез в окно. Англичанин уже ждал его в саду. Они пошли к корпусу, где жил д-р Гортхауэр. Окна доктора были темны. Ленин подсадил Джона, и тот, перевалившись через подоконник, сообщил, что из спальни слышится легкое похрапывание. Тогда Ленин тоже влез внутрь. Несколько секунд они стояли, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте; потом отворили дверь в спальню.

Удача! Красавчик доктор, полураздетый, в одном ботинке, лежал навзничь на постели и крепко спал. Рука с кольцом безвольно свешивалась с кровати. Пустая фляжка валялась на полу. Осторожными, бережными движениями Ленин стянул с пальца доктора кольцо; англичанин, приплясывая от нетерпения, потянулся к нему... Но Владимир Ильич отвел свою руку за спину и шепнул — от волнения почему-то по-итальянски:

— Uno momento...

Он кинулся из спальни обратно в гостиную (не забыв, впрочем, прихватить свою фляжку); недоумевающий англичанин бежал за ним. Ленин поднес кольцо к раскрытому окну и в бледном свете луны, проглядывающей сквозь рваные тучи, глянул на него... Никакой надписи на внутренней стороне не было. «Значит, волшебное колечко лежит себе, где положено — в Петербурге!» Он подавил вздох — то ли облегчения, то ли разочарования — и отдал кольцо английскому лейтенанту. Тот схватил его трясущимися руками и, не говоря ни слова, перемахнул через подоконник...

Луна выплыла из-за туч и ярко осветила комнату. Владимир Ильич из праздного любопытства осмотрелся вокруг себя; взгляд его упал на лежащий под столом мешок. Он нагнулся и тронул его: в мешке что-то звякнуло... Он ощупал его весь: бутылки, бутылки, бутылки.