— Я все-таки не понимаю, — сказал доктор, послушно выбросив сигару — угроза главного исполнителя выйти из дела теперь, когда решительный миг близился, возымела действие. — Неужели Распутин поверит, что князь собирается подложить ему свою жену-красавицу?

— Выбирайте выражения, доктор, — укоризненно сказал Пуришкевич. — Мне это тоже кажется несколько странным, — сознался он, — но, наверное, князю лучше знать: ведь он довольно близко общался с Распутиным.

— Насколько близко? — спросил любознательный медик.

— Все это вздор... — пробормотал Дмитрий, не поднимая головы.

— Все объясняется очень просто, — сказал Дзержинский. — Распутин не дурак и отлично понимает, что князю по большому счету наплевать на честь супруги.

— Я бы попросил не оскорблять хозяина дома, — с думской важностью сказал Пуришкевич, — тем более в его отсутствие...

«На убийство собрался, а сам мораль читает, — с усмешкой подумал Дзержинский, — как это по-русски! Тоже Раскольников! Нация совестливых убийц-неумех! Однако что, если мы все, включая самого Юсупова, ошибаемся в наших предположениях и красавица Ирина интересует Распутина не более, чем прошлогодний снег?! Впрочем, не все ли равно — жить Гришке осталось около получаса...» Не надеясь слишком на яд, он спрятал в складках костюма небольшой дамасский кинжал и дамский револьверчик. По уговору стрелять воспрещалось, ибо рядом со дворцом был полицейский участок, где могли услыхать шум; но Дзержинский, в отличие от неопытных товарищей, знал, что шума можно избежать, если стрелять через сырую картофелину, которую он предусмотрительно припас, когда освобождали подвал.

Доктор кинулся к граммофону, и через несколько секунд раздался звук американского марша «Янки-дудль», от которого у Дзержинского, ненавидевшего американцев почти так же сильно, как русских, начиналась мигрень и колики в животе. Внизу хлопнула дверца автомобиля. Послышались быстрые шаги. Голос Распутина произнес громко: «Куда, Маленький?»

Заговорщики переглянулись... Шаги уже на винтовой лестнице... И вот хозяин с гостем сошли в чайный будуарчик... Далее по плану Юсупов должен был, оставив гостя у камина, тоже подняться в кабинет, чтобы предоставить поле боя главному участнику. Но минуты шли, а хозяин не появлялся. Занервничавшие компаньоны на цыпочках выбрались в тамбур и, встав у перил лестницы, стали напряженно прислушиваться к шорохам и голосам.

— Я сейчас приглашу к тебе Ирину, Григорий Ефимович.

— Да погоди ты со своей Ириной... Посиди, поговори со мной. Али ты меня не уважаешь?

— Уважаю, Григорий Ефимович.

— Сядь, не мельтеши... Ты мне ишшо про маркиза не дорассказал книжку... А веселый человек был твой маркиз!..

— Хорошо, Григорий Ефимович... И вот маркиз де Сад вошел в комнату и увидал...

Пуришкевич брезгливо фыркнул. Доктор Павлов весь обратился в слух. Тут вдруг входная дверь громко хлопнула, и остолбеневшие заговорщики услыхали, как кто-то, сопя и задыхаясь, по другой лестнице поднимается наверх... Они кинулись обратно; там их взорам представилась огромная, дрожащая обледенелая сосулька в башлыке, в которой с трудом можно было угадать доблестного британского разведчика...

— Достопочтимые сэры, сжальтесь... — лепетал несчастный, едва держась на ногах. — Я не могу более там на улице...

— Чорт вас принес! Сидели бы в своей Англии... Ах, господа, да он, бедный, в обмороке...

Позабыв о Распутине, жалостливые и безалаберные русские — Феликс Эдмундович только диву давался! — втащили шпиона в натопленный юсуповский кабинет, сняли с него башлык, усадили на диван, пощупали пульс и дали выпить спирту, после чего Моэм начал понемногу приходить в себя.