— Ах, сэры... — бормотал он. — Я благодарить... Но, сэры... Я много думал... я читал Достоевского... я понял, что вы не есть правы... Нельзя убивать человека, даже такого shit, как ваш Рас... путин... Человеческий жизнь есть величайший ценность... Бог... Всепокайтеся... — он сделал слабое движение, пытаясь приподняться.

— Лежать! — строго сказал доктор Павлов.

— Дорогой Моэм, ваши чувства делают вам честь, — сказал великий князь Дмитрий. — Но, поймите, мы должны это сделать. Если мы не уничтожим Распутина, в России произойдет революция.

— Революция у вас в любом случай произойдет, — парировал разведчик. — Такой уж есть ваш исторический путь. Crazy Russians, народ-богоносец. Up не могут, down не хотят.

— Господа, прекратите дискуссию, — оборвал их Дзержинский. — Кажется, князь идет.

Подтверждая его слова, тут же, действительно, влетел хозяин дома, растрепанный и бледный: он был так взбешен, что даже не обратил внимания на англичанина, лежащего в его кабинете и пьющего спирт.

— Еле вырвался от этого психа, — простонал он, — с меня хватит, увольте! Ирина, идите вниз!

И, опустив на глаза дымчатую вуалетку, шелестя юбками, постукивая каблучками, Дзержинский стал спускаться по винтовой лестнице...

— Да вы угощайтесь, Григорий Ефимович! Прекрасные пирожные.

— Не хочу. Живот болит, — угрюмо отвечал старец. Он был одет с мужицким шиком: в прекрасных сапогах, в бархатных навыпуск брюках, в шелковой богато расшитой шелками голубой (а вовсе не «цвета крем», как утверждал впоследствии дальтоник Пуришкевич) рубахе, подпоясанной толстым шелковым шнурком.

— Хересу выпейте со мной, — игриво сказал Дзержинский. — На брудершафт.

— Не хочу. Башка трешшит... А ты почто, Иришка, в трауре? (Полутраурный костюм был выбран для того, чтобы не было необходимости чрезмерно обнажаться, а также объяснить наличие вуали.) Помер кто?

— Эрцгерцог Фердинанд.

— А-а... Да ты сядь, Иришка, не вертись. Что скачешь козой? Подь сюды. Гитарку-то возьми да спой...

«Скотина словно в театр приперлась — не пьет, не жрет, все спой да спой, — в бешенстве подумал Дзержинский, — придется резать или стрелять...» Однако сделать это было не так-то просто. Распутин обладал огромной физической силой и, несмотря на свои жалобы на живот, очевидно находился в прекрасном здравии. Дзержинский же от природы отличался хрупким и деликатным телосложением: изображать женщину это, конечно, помогало, но драться — не очень. Коварный японский удар, которым он привел в бессознательное состояние развратника-ксендза, тут тоже не годился: Распутин не ксендз, так просто не свалишь... Вдобавок женский костюм сильно стеснял движения. Придется подождать, пока старец проголодается...

И Дзержинский, покорно взяв гитару с голубым бантом на грифе, замурлыкал «Варшавянку». Это была славная песенка о молодой красавице-полячке, собирающейся бежать с любовником; Кржижановский перевел ее со второго куплета — там, где про враждебный ураган и угнетающие темные силы, то есть про злого мужа; в его бездарном переводе эти мотивы совершенно улетучились, и песня оказалась направленной против царизма — тоже неплохо. Русских дураков очень умиляла братская готовность товарищей-поляков вместе с ними наброситься на гидру реакции, они и жидов любили за это же — не понимая, что сразу после гидры примутся за самих русачков; жидов в революции было покамест больше, и потому они могли перехватить инициативу, — но все они были похожи на болтуна и распутника Ленина, а потому в должный срок свалить их не составит труда... кто помешает в этом полякам — не кавказцы же? «И мы убежим, и ты гордо поднимешь скипетр своей любви, скипетр великой борьбы всех любовников за свободу, — пел Дзержинский, упиваясь родным языком.