|
«Прохвост никогда не проговорится, зачем ему нужна революция, — думал он, — напрасно стараюсь... Ну да ничего, как только мы возьмем Зимний — я заполучу волшебное кольцо, объявлю себя императором и буду делать все, что захочу! Вот этакие булки — ежедневно, и с маслом! М-да... Хорошо, я буду царствовать, а потом? Наследника-то у меня нет. Развестись с Надей — можно, да на ком жениться? Инесса уж тоже не молоденькая. Наложницу взять, конечно, придется... Наследник, наследник... — Он с легкой грустью подумал о племяннике. — Бедный парнишка — ни побегать, ни поиграть...» А ведь именно этому мальчугану он был обязан тем, что знал теперь местонахождение волшебного кольца...
«Алешке теперь тринадцать лет... А здоровье его, говорят, все так же скверно. И гнида Распутин ни черта не помогал, а только голову дурил Алисе... Как взойду на престол — первым указом велю их из-под ареста выпустить... А куда их девать дальше? Видеть этих дураков при дворе я не желаю. Алиса опять пойдет интриговать... Нет, я их отошлю. Но, конечно, не в Сибирь — чай, родная кровь! — а куда-нибудь в Европу или лучше в Австралию. Да пусть едут куда хотят. А Алешку я бы при себе оставил. Хотя он, конечно, не захочет разлуки с отцом и матерью... Ну да как-нибудь устроимся. Не обижу. Вот только самому бы в тюрьму не угодить!» — О чем вы задумались, Ильич? — осведомился Дзержинский с кошачьей вкрадчивостью. — О диктатуре пролетариата, — сказал Ленин, моргая простодушно.
Июльская попытка переворота с треском провалилась. Виноват в этом был исключительно Дзержинский, который слишком рано приказал выдать солдатам и матросам кокаин; в результате толпы ошалевших и забалдевших людей неорганизованно слонялись по улицам Петрограда и беспорядочно стреляли в воздух; повсюду народ грабил магазины и винные склады. Временное правительство ввело войска с фронта, те тоже захотели кокаину, и началась потасовка. Основной неуспех восстания, конечно же, списали на Троцкого. Но в общем все было скверно. Газеты осыпали большевизанов бранью и насмешками. 7 июля был издан правительственный приказ об аресте Ленина и многих его товарищей. Но о том, кто в действительности учинил все это бесстыдство, как обычно, не было упомянуто ни словом: Феликс Эдмундович всегда умел уходить от ответственности. — Что, Гриша, пойдем на суд? — храбрился Владимир Ильич. На душе у него было прескверно. Он не думал, что все будет так безобразно... «Может, ну ее к чорту, эту монархию? Я в этой Европе совершенно забыл, что такое Россия. Никакого порядка, и злые все какие-то... Может, в Европе революцийку забабахать? Там бы у меня получилось!» Он с тоской вспомнил о «1-м Интернационале». В России такой фортель, конечно, не прошел бы. Здешние, в отличие от европейцев, ничему не верили — впрочем, и опыт у них был соответствующий... — Теперь ты признаешь, что мы с Левой и Анатолем были правы? — торжествующе спросил Зиновьев. (Он вместе с Каменевым и Луначарским — такими же отъявленными трусами — всячески отговаривал своих товарищей от вооруженного выступления.) — А то — сапожник, сапожник... — Ну, признаю. — То-то же. Теперь ты слушайся меня, — с апломбом заговорил Зиновьев. — Ни в какой суд мы не пойдем. Лично я не желаю оказаться в камере, пойми! — Да понимаю, понимаю. Неужто ты думаешь, что кто-то хочет оказаться в камере? — От желающих отбою нет, — возразил Зиновьев. — Луначарский, например... Он надеется, что судебный процесс даст ему возможность прочесть принародно пару поэмок. А нам надо скрыться, перейти на нелегалку. Помнишь, ты как-то говорил про шалаш? — Какой еще шалаш?! — Есть у меня на примете один комфортабельный шалашик на берегу прелестного озера. |
