— Зачем же вдвоем? — живо возразил Владимир Ильич. «Пойдут пересуды, сплетни... И через сто лет непременно найдется какая-нибудь сволочь и напишет какие-нибудь пакости...» — Давай возьмем Надю и Леву.

— С Левой я разругался: он с Луначарским и прочими дураками в тюрьму собирается. А Надя не даст ни поохотиться, ни поиграть спокойно...

— Ладно, поедем, — сказал Ленин. Ему и в самом деле не хотелось видеть перед собой полные упрека глаза Крупской.

И они поспешно принялись за тайные сборы; но накануне отъезда их подкараулил вездесущий Феликс Эдмундович и потребовал, чтобы на отдыхе Владимир Ильич, взяв за основу, разумеется, макиавеллиева «Государя», написал хороший, умный трактат о государстве. Дело в том, что Феликс Эдмундович намеревался немедленно после взошествия на престол издать собрание своих (т.е. преимущественно Крупской) сочинений. И он вручил Ленину толстенную тетрадь в синей обложке... Тот пытался сопротивляться, но Дзержинский с усмешкой поистине дьявольскою осведомился:

— Вам угодно, господа, чтоб о вашем уединенном пребывании в райском шалашике ходили разговоры?

Зиновьев скромно промолчал, а Владимир Ильич, насупившись, сказал:

— Хорошо, почтеннейший. Напишу. Только ежели выйдет не то, что вы хотели, — пеняйте потом на себя...

В первые дни пребывания в Разливе старые друзья, естественно, про книгу забыли думать: ночами напролет они резались в карты, а днем в крестьянской одежде, с косами на плечах выходили из шалаша гулять или же, удовлетворяя охотничью страсть, стреляли в лесу ворон и зайцев. Из-за этой страсти однажды с Зиновьевым даже случилось происшествие, которое могло бы иметь роковые последствия: бродя с ружьем, Гриша нарвался на лесника, придравшегося к нему за незаконную охоту в казенном лесу. Лесник уже намеревался отправить браконьера в местное лесничество для установления личности, когда Зиновьеву, весьма кстати вспомнившему о Сталине, пришла блестящая мысль притвориться глухонемым: на все вопросы лесника он отвечал мычанием и жестикуляцией, а подоспевший на выручку Емельянов объяснил леснику, что этот немой парень нанят им в косцы; лесник выругался и отпустил их... Короче, было весело. Однако чем ближе был срок возвращения к цивилизации, тем чаще Владимир Ильич вспоминал угрозу Железного. «Придется таки написать этот чортов трактат, — думал он, — но как?! Как это делается? Хоть бы Луначарский был где-нибудь под рукою... Угораздило ж его в тюрьму пойти...»

— Григорий, что же нам делать? С чего начать?

— С названия, — почесав в затылке и немного подумав, отвечал Зиновьев, — всякая книжка должна же как-нибудь называться... О чем бишь он велел написать? О государстве? Вот и назовем ее «Государство».

— Это скучно, — сказал Владимир Ильич. Однако он вынужден был признать, что Гриша, которого все считали самым глупым после Сталина человеком в партии, не так уж и глуп.

— Тогда «Государство и...» и что-нибудь. Вот как «Война и мир» или «Преступление и наказание». Ну, например, «Государство и балет» или «Государство и кулинария». Или «Государство и эрос».

— А знаешь что, Гриша? Вот и пиши эту книгу. Даю тебе полный карт-бланш. А я уж потом пройдусь рукой мастера. — И, не дожидаясь возмущенных воплей Зиновьева, Владимир Ильич выскочил из шалаша и ушел в ближайшую деревню. Там были довольно симпатичные девки.

Воротился он спустя сутки. Ему уже было совестно, что он свалил всю работу на товарища, и, чтобы задобрить Зиновьева, он нес ему в подарок бутыль первоклассного самогона и целый мешок деревенской снеди.