— Как же вы их переправляете в Париж? — удивился Ленин. — Ведь война!

— Через одного офицера из деникинского штаба; разумный человек и процент за посредничество берет небольшой... Да что швейки! У нас и сапожники, и шорники, и гончары, и кузнецы, и колбасники, и кондитеры, — вся соль земли русской! А наши фермеры, Ильич, вы сметанку-то пробовали...

«Разумеется, — думал Ленин, готовый прослезиться от умиления, — только мелкий частный предприниматель спасет Россию... Большевики, погрязшие в мечтаниях об огромных заводах и электростанциях, не понимают этого... Какой дурак придумал этот военный коммунизм и грабительские продразверстки?! Троцкий — не иначе! Нужна новая экономическая политика, ой как нужна!»

— Гарно у вас тут, — сказал он батьке и графу. — Я, пожалуй, у вас поживу подольше, ежели не возражаете.

— ...Носки на себя тяни, мать твою! И не заваливайся — сидишь как собака на заборе...

— Ох, граф, не ругайтесь, мне и так тошно...

Ленин не только брал уроки верховой езды; он переплывал Днепр, рубил шашкою лозу, правил тачанкой, ходил босиком; он сбрил городскую бородку и отращивал вислые козацькие усы; он говорил «жинка», «чоловик», «дякую» и «шо»; он пел «Чому я нэ сокил, чому нэ литаю»; он ночевал на сеновале с черноокой красавицей Оксаной. Он влюбился в Малороссию с ее мордастыми подсолнухами, ее жирной землей, ее бархатными ночами, ее мягким юмором, ее ленью, томностью и негой, с ее манерой обильно закусывать, когда пьешь... Он забыл Москву и Кремль, забыл советскую власть, забыл волшебное кольцо; он забыл жену и друзей, да и они вряд ли признали бы Председателя Совнаркома в этом подтянутом, дочерна загорелом, молодцеватом человеке с мозолистыми руками, одетом в шаровары и выгоревшую гимнастерку, которому лишь кудрявого чуба недоставало, чтобы быть совсем похожим на вольного козака.

Как-то черным, звездным южным вечером, когда Ленин с графом Толстым лежали на покрытой ковром тачанке, заложив руки за голову и лениво сплевывая через губу шелуху от семечек, Владимир Ильич задал давно интересовавший его вопрос:

— Скажите, граф... Каким образом Нестор Иванович — такой тихий, деликатный человечек — превратился в грозного батьку?

— Я его раскрутил, — отвечал граф, — я ему придумал этот образ, а потом помог стать тем, кого я придумал... А неплохо придумал, верно?

— Отлично придумали. Но ведь были же у Махно, наверное, какие-то задатки?

— Он целеустремлен, старателен, трудолюбив и способен обучаться новому. Любого человека, обладающего этими качествами, можно раскрутить. Хотите, Ильич, я и вас раскручу?

— Хм, — сказал Ленин. — Мысль соблазнительная... А в какую сторону вы собираетесь меня крутить?

— А вот послушайте...

Вскоре до Кремля начали доходить сведения о том, что на юге объявился новый батька, еще более грозный и отчаянный, нежели Махно. Звали его батька Вольдемар, был он, по слухам, двухметрового росту, одноглаз и однорук; белые трепетали от одного звука его имени. Только и слышалось: батька Вольдемар разбил Кутепова... Батька Вольдемар разбил Дроздова... Батька Вольдемар едва не разбил атамана Григорьева...

В Кремле недоумевали. Каменев отправил в штаб Махно телефонограмму: «Гуляй-Поле, Ленину: знакомы ли вы, Ильич, с батькой Вольдемаром? Верно ли, что у него только одна рука? И, кстати, как вам отдыхается? Не пора ли вернуться к повседневным трудам? Отдел кадров волнуется». Ответ был получен следующий: «Кремль, Каменеву: Лева, напомни отделу кадров, что у меня за один только ноябрь семнадцатого тридцать неиспользованных отгулов. И цидулок мне боле не шли: недосуг мне их читать. А зараз мэни трэба идты до батьки Вольдемара».