На рассвете пробудили его топот чужих копыт и звуки выстрелов; запрягать было уже некогда: птицею взлетел он на лошадь, прильнул к ее шее, привычным движением опустил шашку и помчался прочь... С десяток золотопогонных всадников преследовали его; тонко и резко свистали над головой пули, плотно прижатые уши Ласточки вздрагивали, на кончиках их бисером проступил пот; Ленин слышал только воющий свист посылаемых ему в угон пуль да короткое и резкое дыхание лошади. Впереди был овраг; Ласточка перелетела его, как птица; но в это самое время Ленин, к ужасу своему, почувствовал, что, не поспев за движением лошади, он, сам не понимая как, сделал скверное, непростительное движение, опустившись ей на спину. Он не мог еще дать себе отчета в том, что случилось, как уже мелькнули подле самого его ноги белогвардейского жеребца... Ленин касался одной ногой земли, и его лошадь валилась на эту ногу. Он едва успел выпростать ногу, как она упала на один бок, тяжело хрипя, и, делая, чтобы подняться, тщетные усилия своей тонкою, потной шеей, она затрепыхалась на земле у его ног, как подстреленная птица... Неловкое движение, сделанное Лениным, сломало ей спину.

Он не пытался бежать, да и как убежать пешему от конных; он бросил шашку; он стоял подле умирающей Ласточки на коленях, склонив голову, тихо покачиваясь... «Что я сделал! И эта несчастная, милая, погубленная лошадь! А-а!» Весь дрожа, он поднял голову и увидел над собой черное небо и ослепительно сияющий черный диск солнца...

— А ну, встать! — сказал белогвардеец и толкнул его в спину прикладом.

— Вы — тот самый monsieur Жильяр?

— Oui, monsieur Колчак, — ответил Дзержинский с ужасным швейцарским выговором. — Вот мои бумаги... Умоляю вас, покажите мне скорей моего воспитанника... или того, кто себя за него выдает.

— Ах, какая незадача! — огорчился Колчак. — Он сейчас в Екатеринбурге, я оставил его там... Вы видите, как Омск переполнен.

— Да, вижу. Обстановка не для ребенка. Уж если ваша Ставка располагается в жалком вагончике... Но как же нам быть?

— Его привезут, — сказал Колчак; лицо его было довольно кислое... («Он вовсе не хочет, чтоб этот мальчишка оказался подлинным царевичем, — понял Дзержинский, — он сам метит на трон!») — А вы пока поживите у нас.

— Хорошо. А как он вам показался, этот мальчик?

— Мальчик как мальчик, — сказал Колчак, пожимая плечами, — блондин, хорошо сложен, есть сходство с фотографиями Алексея, довольно бойко рассказывает о придворной жизни. Правда, царевич — вы это знаете лучше меня — был болезненным ребенком; а этот здоров и крепок, во всяком случае с виду... И он не говорит на иностранных языках; утверждает, что забыл их от потрясений и переживаний.

— А что за предметы он демонстрировал? На нем были кольца?

— Да, было какое-то... Толстое золотое кольцо. Но он показывал в качестве доказательства своего царского происхождения вовсе не его, а медальон с прядью волос, утверждая, что это локон императрицы... Сами понимаете — это проверить невозможно.

Тон Колчака, когда тот говорил о мальчике, окончательно убедил Дзержинского в том, что Верховный Правитель вовсе не желает делиться властью с каким-то отроком, даже если тот окажется царевичем; однако он почему-то не расстрелял парня, а вызвал Жильяра.