— Будем называть вещи своими именами, — говорил Колчак, — ведь в основе гуманности, пасифизма, братства рас лежит простейшая животная трусость... Что такое демократия? Это развращенная народная масса, желающая власти.

— Власть не может принадлежать массам в силу закона глупости числа, — соглашался Дзержинский-Жильяр, — каждый практический политический деятель, если он не шарлатан, знает, что решение двух людей всегда хуже решения одного. А уж двадцать-тридцать человек не могут вынести никаких решений, кроме глупостей.

— Россия — страна патерналистская; русские всегда ищут строгого отца, что держал бы их железной рукою.

— Как это верно! Именно железной.

И они, взявши деликатно по дорожке с одного зеркальца, поглядели друг на друга с пониманием. «Я вотрусь к тебе в доверие, — думал Дзержинский почти нежно, — если кольцо мальчишки окажется тем самым — ты поможешь мне свалить большевиков и взойти на трон, а если нет — что ж, я буду продолжать поиски под прикрытием силы твоей армии; ты — тот, кто мне нужен; ну, а потом, естественно, я тебя использую и убью!»

— Александр Васильевич, я не хочу в ожидании приезда этого Алексея или лже-Алексея попусту терять время, — сказал он. — Желаю служить Белому движению.

— Что ж, monsieur Жильяр, нам нужны образованные люди. Я найду для вас должность при штабе. Вы согласны?

— Oui, mon General!.. Pardonnez-moi, mon Admiral!..

Когда связанного Ленина привели на допрос к какому-то белому полковнику и спросили его имя, он как мог приосанился и сказал важно:

— Я буду гутарить только с генералом Деникиным.

— Что-о? — расхохотался полковник и наотмашь ударил его по лицу рукою в белой перчатке. — А вот я тебя сейчас в расход выведу — не хочешь? Ты кто такой?! Мерзавец!

— Я бачу, господин полковник, у вас хватает гражданского мужества на то, чтобы оскорблять пленного, — сказал Ленин, сплевывая кровь.

— Итак, вы отказываетесь отвечать на вопросы?

— Да пошел ты... — пробормотал Ленин и отвернулся.

— Я прикажу вас выпороть шомполами, и тогда вы заговорите!

— Шиш тебе.

— На выбор: или ты, собака, сейчас же развяжешь язык, или через десять минут будешь поставлен к стенке! Ну?!

Владимир Ильич стоял молча; вся жизнь его в эту минуту проходила пред ним, и он мысленно прощался со всем, что любил и что ненавидел. «Уснуть — и видеть сны, быть может... Какие сны в том смертном сне приснятся? Маруся... Инесса...» И почему-то с особенной болью подумал он о жене, которой никогда не любил...

Но тут вдруг один из офицеров сказал:

— Нет, господа; я чувствую по его речи и осанке, что это человек не простой. Это какая-то важная птица, быть может атаман... Нужно доложить о нем Главнокомандующему: возможно, он заинтересуется.