И Деникин, как ни странно, заинтересовался... Путь до Екатеринодара, где располагался штаб командующего Добровольческой армией, не был для Владимира Ильича слишком тяжел: его бодрость, веселые шутки и карточное мастерство вызвали уважение в конвоирах; ему, в свою очередь, приятно было для разнообразия пообщаться не с малограмотными казаками, а с интеллигентными людьми, знающими толк в довоенных парижских борделях; так что они в общем весьма неплохо проводили время. Вот только Ласточка, бедная, милая Ласточка все стояла у него пред глазами; он вспоминал, как лежала она на земле и, перегнув к нему голову, смотрела на него своим говорящим взглядом, и слезы наворачивались ему на глаза...

Доставив Ленина в Екатеринодар, его умыли, дали ему чистую одежду и повели под конвоем в штаб генерала Деникина. В штабных коридорах царили чистота и порядок, совершенно немыслимые для красных или зеленых; и, хотя белые были враги Ленину, ему против воли были приятны эти порядок, спокойствие и чистота. «Все-таки кадровые вояки — это не то что наши раздолбаи!» Его ввели в кабинет, большой и светлый; в кабинете было два человека: один надменный, высокий, осанистый красавец (это был начштаба Романовский), а в другом — толстом и низеньком, с небольшой бородкой и черными с проседью усами — Владимир Ильич узнал Деникина, которого прежде видел на фотографиях. Ему всегда нравился этот человек, и он не мог сейчас, как ни старался, вызвать в себе хоть каплю ненависти к нему.

— Садитесь, — вежливо сказал Деникин и поглядел на Ленина с любопытством. — У меня такое ощущение, что я вас где-то видел... (Он, конечно же, знал, как выглядит Председатель Совнаркома; но этот оборванный, загорелый, вислоусый казак был так мало похож на него!)

Ленин молчал; Романовский надменно прищурил холодные глаза и постучал папиросой о серебряный портсигар.

— Антон Иванович, мне кажется, мы зря теряем время, — сказал он. — Это же простой мужик.

— На простых мужиках, дорогой мой Иван Павлович, земля русская держится, — ответил ему Деникин. — А все-таки сдается мне, что этот товарищ... или господин, а? — не из простых. Прищур его глаз мне напоминает...

Владимир Ильич понял по лицу Деникина, что тот вот-вот сообразит, кто он такой, и решил не продолжать бессмысленного запирательства.

— Я Ленин, — сказал он спокойно и с достоинством. Совершенно не к чему было Деникину знать, что перед ним сидит грозный батька Вольдемар, да Деникин и не поверил бы этому: ведь все знали, что батька Вольдемар — однорукий великан.

— Как?! — вскричал Романовский.

— Ленин! — обрадовался Деникин. — А я-то ломаю голову, на кого вы похожи! Вы как любите чай, Владимир Ильич: со сливками или с лимончиком?

— Того и другого, и покрепче, — ответил Ленин, — и от папирос и коньячку не откажусь.

Романовский протянул ему портсигар опасливым движением, точно полагал, что Ленин может его укусить. Владимир Ильич с удовольствием взял душистую, дорогую папиросу... До приезда в Гуляй-Поле он никогда не курил, но у Махно начал курить люльку (козацкую трубку); после люльки городская папироса показалась ему слабой, но все же дым ее был приятен... Подтянутый, щеголеватый адъютант принес поднос, на котором были изящные фарфоровые чашечки, сухари в плетеной вазочке, масло, серебряные ложечки и ножи, стопки, французский коньяк — и это тоже было приятно, и приятно было сидеть на удобном стуле, а не по-турецки на голой земле. Пожалуй, Владимир Ильич поторопился, решив несколько недель тому назад, что не желает иметь с цивилизацией ничего общего.

— Как же вы, Владимир Ильич, оказались здесь? — спрашивал Деникин.

— Приезжал с инспекцией, Антон Иванович.