— И не подумаю.

— Расскажешь, паскуда!

— Мы с вами, кажется, на брудершафт не пили, — обиженно сказал Ленин, — и я, право же, не понимаю...

— Зараз поймешь, — обещал Григорьев, — как ремней из спины нарежут — все поймешь, гад. Железами калеными как почнут тебе пятки жечь — так и поймешь... Кожу с живого сдерем, брюхо взрежем и зашьем туда живую кошку...

— Вам бы, гражданин Григорьев, познакомиться с товарищем Зиновьевым, — сказал Ленин с горькой печалью в голосе, — вот бы приятно провели время...

— А для начала, — проговорил со злобной улыбкою Григорьев, не обращая на слова пленника никакого внимания, — тебя отдадим Марусе... Ты ей все скажешь. У нее гутарят...

Владимир Ильич похолодел: он был наслышан о Марусе, кровавой любовнице кровавого атамана. Эта дьяволица в ангельском обличье обожала собственноручно пытать пленных; она молотком забивала гвозди в тела красноармейцев, белогвардейцев и махновцев; она ножом вырезала из живых куски мяса и солила... Но — выдать планы Деникина? Никогда! Лучше смерть! Но что он мог сделать?! Они оттащили его, упиравшегося, в другую хату и швырнули на земляной пол; он поднял глаза и увидал перед собою женщину ослепительной красоты, которую портила лишь жестокая складка у тонкогубого рта...

— Плохи наши дела.

— Плохи, Александр Васильевич.

— Этот Чапаев! Одно утешает: Деникин со дня на день возьмет Москву. Говорят, у него недавно появился какой-то новый советник, очень дельный человек, отчаянно храбрый, офицерская косточка; вы не слышали о нем?

— Non, mon Admiral.

— Однако я позвал вас не за этим, monsieur Жильяр... Сегодня ночью привезли нашего юношу.

«Наконец-то!» — подумал Дзержинский. Теперь, когда армия Колчака с тяжелыми потерями отступила за Урал, он не собирался гнить в сибирской тайге и тонуть на обреченном адмиральском корабле, а хотел одного: как можно скорее увидать мальчишку и — с кольцом иль без него — бежать в Москву, в свои уютные лубянские подземелья, и там пересидеть бой Деникина с большевиками, а далее, в зависимости от того, чья возьмет, примазаться к победителю и заставить его служить своим целям.

Колчаковский адъютант ввел мальчика; Феликс Эдмундович впился в него глазами. Это был мальчишка лет пятнадцати-шестнадцати на вид, светловолосый, красивый, крепкий; если и было сходство с Алексеем, то лишь самое отдаленное. «Как же этот маленький негодяй собирается выкручиваться? — недоумевал Дзержинский. — Впрочем, не все ли равно!» Кольцо, кольцо на пальце правой руки, как две капли воды похожее на дягилевское, только меньше размером! (Дзержинский, в отличие от Ленина, ни разу еще не видел и не держал в руках настоящего волшебного кольца.)

— Ну что, мой юный друг? — спросил Колчак, обращаясь к мальчишке. Он явно избегал называть его именем, на которое тот претендовал. — Вы узнаете этого господина?

Парень, в свою очередь, внимательно посмотрел на Дзержинского. Он играл свою роль неплохо: сперва как будто оробел, потом лицо его сделалось взволнованным; наконец он ответил:

— Да, я его очень хорошо помню. Я знаю его. Он подошел к Дзержинскому и схватил его руку,

весьма правдоподобно изображая радость от встречи со старым знакомым; однако имени «старого знакомого» не назвал и, похоже, не мог объяснить, кем ему приходится этот «знакомый». Достаточно было задать один вопрос, чтобы разоблачить самозванца, и Колчак, похоже, собирался задать его; но Феликс Эдмундович не хотел допустить разоблачения до того, как узнает все о кольце. Он сказал поспешно:

— Будьте добры, мой юный друг.