— Так вы... вы уже проверяли ваши зелья?

— Да; на кошках, — ответил доктор.

— На кошках!

— Старая, дряхлая, двенадцатилетняя кошка, которую я едва живою вырвал из рук Кобы, превращается в резвого котенка! Бегает и играет! У нее даже заново вырос хвост!

— Хвост — это, конечно, впечатляет... — пробормотал Ленин. — Но, доктор, я-то не кошка...

— Физиологические реакции всех млекопитающих однотипны. Вы же верите в теорию Дарвина?

— Да чорт ее знает, — отвечал Ленин. После того, как ему явился призрак Троцкого, он из материалиста превратился в убежденного агностика и сомневался во всем — иногда даже в собственном существовании. — Знаете что, Богданыч? Я пока не готов. Давайте как-нибудь по-простому. Воду свою на ком другом опробуете, а уж я найду способ уйти...

— Я рабочий, — повторял рабочий. — Я кузнец. Кузнец, Ильич!

Вероятно, им сказали, что Ленин глух. Идиоты! Рабочую делегацию допустили к нему только для того, чтобы рассеять слухи о его болезни и пресечь панику. Поговаривали, что Ленин неизлечимо болен, утратил рассудок, а без него все покатится в тартарары! Рабочие всегда полагали, что пока Ленин жив — им ничего не угрожает. Первая такая паника прокатилась по России, когда в него стрельнула бедная глупышка Фанни — дай бог ей здоровья и счастья в личной жизни... Рабочие тогда настолько перепугались, что ему, еще бледному от ранения, пришлось, дабы их успокоить, вторично выступить у Михельсона и рассказать анекдот с того самого места, когда его прервал выстрел.

— Я кузнец, — повторял кузнец. — Мы скуем все, намеченное тобой.

Ленин пристально вгляделся в рабочего и чуть не отшатнулся. Это был Лепешкин, чистый юноша Лепешкин, с которым они когда-то так отлично провернули бауманское чудесное воскрешение!

Он крепко обнял Лепешкина и прошептал ему в самое ухо:

— Стоять смирно, Яшка! Ты давно в кузнецах?

— С десятого, — так же шепотом ответил потрясенный Яшка. — Ты что, помнишь меня, Ильич?

— Не дергайся, идиот! Слушай, что ты сейчас сделаешь. Сейчас ты спокойно уйдешь и приготовишь мне жилье на первое время, а через месяц заберешь меня отсюда. Я потребую, чтобы тебя пустили в Горки. Сам вызову. У меня кое-какие дела остались. А потом я уйду, потому что здесь оставаться нет никакой возможности. Понял?

— Понял, — энергически закивал Лепешкин.

— Я тебя вызову, повезешь меня на прогулку. Подготовишь дыру в заборе. Я скажу, чтобы тебя отрядили чинить. Понял? И чтобы чисто у меня! Иначе я такое с тобой сделаю! Я все теперь могу!

— Я... Ильич... все намеченное тобой...

— Ступай, — громко и по слогам сказал Ленин, имитировавший в последнее время затруднения с речью. — Эта... эта... кузнец!

Все зааплодировали.

— Эта... эта... пусть кует!

— Что, что, Ильич?! — волновалась Надя.

— Забор... дыры там... зайцы... ходют... Ходют, ходют. Топ-топ. Ме-ша-ют мыс-лить.

— Всех расстрелять! — крикнул комендант Горок, бывший матрос Кулигин.

— Нель-зя, выстрелы мешают мыслить, — с усилием проговорил Ленин. Забор заделать. Эта, кузнец. Дать работать. Я знаю кузнеца.

Надя Крупская прочла много книг и знала, что иногда зрелище сильного, простого человека из народа помогает тяжелобольным.