— Какая надобность привела вас ко мне, милочка? Я ведь человек женатый; вряд ли мы можем прямо здесь... Может, поедем в другое место? — Несмотря на то что Андреева врала на каждом шагу, он все же был бы не против. Ведь она не нравилась ему как личность, а не как женщина.

— О, вы гигант, вы — монстр...

— Так едемте! — сказал Ленин, ерзая.

— Но я не за этим пришла, — ответила Андреева, откидывая с лица вуаль. — Я хочу просить вас...

— О чем? — осведомился Владимир Ильич, постаравшись скрыть разочарование.

— Вы едете в Канн с Саввой Тимофеевичем... Алеша сказал мне, что там вы будете встречаться с первым лицом в партии. Ведь это товарищ Железный, правда?

— К чему вам это знать?

— Стало быть, я угадала верно! Я хочу просить, чтоб вы хранили молчание и не выдавали меня. Я искренне люблю Алешу, а он считает меня честным, благородным человеком. Он может меня разлюбить, ежели узнает.

— Зачем по двадцать раз просить об одном и том же? — рассердился Ленин. — Я вам уже обещал сделать все, чтобы утаить вашу неприглядную роль в этом деле.

— Благодарю вас... А я за это могла бы доставать для партии... и для вас лично еще денег...

— Как это?!

— На свете есть и другие богатые люди, кроме Морозова. Я могла бы их пощипать немножко...

— Вы, Каренина моя, ненормальная, — сказал Владимир Ильич. — Во-первых, я и так вас не выдам, и не нужно мне никаких ответных одолжений. Во-вторых, как это предложение вяжется с тем, что вы «искренне любите Алешу»?

— Ах, я так тоскую по временам, когда была агентом товарища Железного! Мне безумно хочется опять участвовать в борьбе! Пароли, явки, тайные встречи... Жизнь так скучна! Риск придает ей остроту! Я буду соблазнять миллионеров по всему миру и отдавать партии...

— Двадцать пять процентов?

— Двадцать, — быстро сказала Андреева.

«Только чорт может понять женщину, — подумал Ленин. — А эта, видимо, без сутенера жить не способна... Железный, сам того не зная, развратил ее вконец. Ну да пусть делает что хочет. Бедняга Горький! Теленок!»

Погода в Канне была чудесная; Дзержинский, Ленин и Морозов прогуливались по набережной и вели чинную беседу...

— ...сейчас, например, я сижу в Варшавской тюрьме, — говорил Дзержинский: ему хотелось произвести на миллионера впечатление.

Он ничем не рисковал, делая Морозову такие признания: ведь тот не знал ни его настоящего имени, ни подлинной наружности. Он был одет и загримирован под калмыка и весь обложен подушками под халатом, так что казался по меньшей мере втрое толще обычного.

— Как то есть в тюрьме? — не понял Морозов.

— Так думает царская охранка. (Тюремное заключение отбывал в настоящий момент один из многочисленных двойников Феликса Эдмундовича.) На самом деле я вездесущ.

— Скажите пожалуйста!

— Вездесущ и всемогущ, — небрежно бросил Дзержинский. — Вы не пожалеете, что связались со мной и моей партией.

— Я вам сейчас объясню причины, побудившие меня к этому...

— Вообще-то мне все равно, — сказал Дзержинский и поправил на голове тюбетейку. — Вы можете не называть этих причин. Мы и так согласны принять вашу бескорыстную помощь.

— Нет-нет, г-н... товарищ Железный! Я непременно должен их назвать, ибо моя помощь не вполне бескорыстна...

— Вот как?!

— Видите ли, я желаю быть монархом, — спокойно сказал Морозов.

— Кем вы желаете быть?! — переспросил Ленин, думая, что ослышался.

— Царем. Императором всероссийским. Ведь вы намереваетесь свергнуть Николая?

— Да, но.