— И правильно делаете, — сказал Морозов. — Николай никуда не годный монарх. Я был бы гораздо более эффективным, прогрессивным и конституционным. У меня огромный опыт в обустройстве предприятий; я и Россию сумею обустроить, ручаюсь вам. У меня рабочие, крестьяне, купцы, актеры, писатели — все будут жить достойно. Бедных — не будет. Ведь к этому стремится ваша партия?

— Гм-гм, — сказал Ленин.

Он был честный человек и не мог не признать, что из предприимчивого Морозова вышел бы лучший монарх не только по сравнению с Николаем — как минимум каждый второй житель России, включая женщин и несовершеннолетних, мог бы править лучше Николая, — но, пожалуй, и в сравнении с ним самим. «Но как же Савва может надеяться стать царем? Неужто он тоже с Романовыми в родстве?! И о кольце знает? Или это у него блажь?» — лихорадочно соображал Владимир Ильич. Он так увлекся своими мыслями, что не обратил внимания на изменившееся лицо Дзержинского... А Морозов глядел на них обоих ясными глазами и улыбался.

— Верно ли я вас понял, — медленно проговорил Дзержинский, — что вы рассчитываете в результате переворота или революции взойти на трон? И деньги даете нам именно в расчете на это?

— Куда уж верней. Вы умный человек и должны признать, что это будет справедливо и разумно.

— А вы что же, царских кровей? — спросил Дзержинский. «Впрочем, это не имеет уже значения, — думал он, — в любом случае конкурент опасный...»

— Нет, конечно! — воскликнул Морозов и рассмеялся. — Кровь — чепуха, предрассудки. Наиболее прогрессивными царями российскими были Годунов, Отрепьев и Екатерина. Царей должно избирать не по крови, а по уму. Я бы вообще предпочел республиканскую форму правления, но народ наш к этому еще не готов.

— Однако, — медленно сказал Дзержинский. — Бы же не можете не знать, что мы ставим своей целью именно народовластие... и никакой монарх при новом строе немыслим...

— Ах, да хоть горшком кличьте, только в печь не ставьте, — снисходительно улыбнулся Морозов. — Я думаю, среди своих можно и не прибегать к эвфемизмам. Назовите «Благодетель», или «Старший пролетарий», или «Первый среди равных» — вы ведь, я полагаю, выдвигаете равенство как непременный лозунг? Но мы-то с вами знаем, что никакого равенства нет. Может, вы с ним равны? — и он кивнул на элегантного, типично европейского нищего, со скромным достоинством протягивавшего им соломенную шляпу. — Пшел, пшел, милейший, allez venez, travalle! И даже мы с вами неравны, — продолжал Морозов невозмутимо. — Вы, господин Ленин, обладаете прекрасными задатками агента, вербовщика, связного, вы потерлись среди людей, это видно... но какой же из вас верховный правитель или даже, простите, коммерсант? Ваш потолок — пятисотрублевая сделка, вы больше тысячи рублей сроду в руках не держали, и я это не в обиду, не в обиду вам говорю! Всякому свое... Я, напротив, ущербен в отношениях с людьми, нет во мне этой счастливой способности располагать к себе с первого взгляда, и женщинам всегда нужно было от меня только одного — денег... Но как раз с деньгами у меня никогда затруднений не было — они меня без слов понимают, куда надо, туда и текут. Или взять вас, — отнесся он к Феликсу. — Вы человек разумный и хладнокровный, но посмотрите, друг мой, на себя. Может ли так выглядеть российский монарх? В лучшем случае вождь евразийской партии, буде такая появится в наших палестинах... Не хочу вас обидеть, господа, но лучшей кандидатуры, чем я, вы не найдете. Управление сильное, разумное, европейское, но не без русского стержня, не без вот этого! — он поднес к носу Ленина крупный белый кулак. — Наш народ рохля, тютя, ему надобно показывать силу. Для декору заведите парламент, раду, вече — как угодно.