А на следующий день — жены не было дома — он, выдвинув ящик ее письменного стола — искал ножницы, чтоб обстричь ноготь на мизинце, — обнаружил там сложенную вчетверо, надушенную записочку... Не раздумывая, он развернул ее. Там были стихи, он сразу узнал почерк...

«Так вот уже куда у них зашло! Мадригалы ей посвящает! Сволочь! Архисволочь! Иудушка! Декадент! — Ленин вспомнил некоторые строки из прочтенного стихотворения и весь передернулся: о качестве поэзии судить он не мог, но содержание было весьма эротическое, хотя и туманное. — Я его прибью. Я прибью эту тварь. К чорту сексуальную революцию, к чорту передовые взгляды; я не желаю разгуливать по всему Лонжюмо с рогами на голове. Честь моей жены — моя честь. Так отделаю, что он к чужой бабе на пушечный выстрел больше не подойдет. Царевич я иль хрен с горы?!»

И он решительным шагом отправился на квартиру к Луначарскому, сознавая, впрочем, что ведет себя глупо и даже архиглупо, но не в силах уже остановиться... А в это время Луначарский и в самом деле принимал у себя Надежду Константиновну. Это бывало в последнее время весьма часто.

— Вам нравится? Да? Да? Скажите же, что вам это нравится!

— Это было божественно, — отвечала Крупская. — Восхитительно.

— Я счастлив, что сумел доставить вам это удовольствие.

— Мне только кажется, что рифма «розы-слезы» несколько банальна... — осторожно заметила Крупская.

Стихи Анатолия Васильевича казались ей страшно милыми; пусть они не были так душевны, как «Дубинушка» или «Мурка», но в них была иная, утонченная красота. Она не считала себя достойной компетентно судить о качестве прозы и тем более поэзии, но предположила — ошибочно, конечно, — что автору могли надоесть ее однообразные дифирамбы и он будет рад услышать малюсенькое критическое замечание, показывающее, что она вдумчиво относится к представленным на ее суд произведениям. Луначарского ее робкая критика хлестнула словно плетью, и он проговорил довольно холодно:

— Важны не рифмы, а идея и подтекст.

Крупская поспешно согласилась; она была чутка и осознала свою ошибку. Она попросила, чтобы Луначарский прочел что-нибудь еще. Он растаял и стал читать. Она слушала как завороженная... Любила ли она его? Она сама не понимала, что с нею происходит. Надежда Константиновна была прежде всего женщина, о чем ее муж давно позабыл; ее влекло к мужчинам, но трезвый ум, как и в юности, не позволял делать из-за них глупости. Ей нравился горячий красавец Серго, но она понимала, что недостаточно молода и белокура; ей нравился уютный Лева Каменев, но она смутно догадывалась, что с Гришей ей не тягаться, и порой сожалела, что не родилась мужчиною; демонический и безумный Богданов волновал ее воображение, но он был замкнут и недоступен; лишь утонченно-ледяная краса Дзержинского, тревожа глаз, все ж не задевала сердца, ибо Надежда твердо усвоила от мужа, что Феликс Эдмундович никакой не рыцарь, а сутенер, аферист, растлитель малолетних, проститутка и железный болван.

К Луначарскому же она сперва относилась, как и к мужу, с материнской нежностью — он был так неприспособлен к жизни, бедняжка! — но постепенно жалость перерастала в иное, более страстное чувство. Никогда еще никто не читал и уж тем более не посвящал ей стихов. А он, измученный постоянными насмешками и издевательствами со стороны товарищей по партии, был счастлив, что наконец нашелся слушатель столь благодарный и способный оценить его гений. Общение с Крупской действовало на него как вода на растение; он уже почти не обращал внимания на ее малопривлекательную наружность, за которой видел нежную и тонкую душу. Отношения их пребывали еще на платоническом уровне, но все потихоньку шло к естественному завершению.

— Nadine, о чем вы думаете?

Крупская ничего не успела ответить: незапертая дверь широко распахнулась от пинка, и разъяренный Владимир Ильич предстал перед влюбленными.