Изменить размер шрифта - +
Мясистость! В свое время, товарищи, у меня была одна такая, что я, товарищи, просто еле уносил ноги! Особенно, бывало, когда она сверху...

— Крой угнетателей! — заверещал молодой солдатик.

— Еще! Еще, Ильич! — гулко требовали балтийцы.

Ленин принялся рассказывать такое, что курсистки испуганно захихикали и избегали смотреть друг на друга. Остановить его было уже нельзя. Инесса комкала платок. Лицо Крупской было непроницаемо.

— Грудь! — кричал Ленин. — Первое дело грудь! Я знаю, что сейчас идет дурная мода на худобу. С презрением отвергаем, товарищи! И еще я люблю...

Он перечислил, что именно он любит, и восторженная толпа подхватила его на руки. Кувыркаясь над толпой, Ленин пытался еще что-то говорить, но рев солдатской массы заглушал его картавый говорок. Женщины с визгом устремились следом.

— Куда они его тащат? — спросил Богданов.

— Понятия не имею, — сухо ответил Дзержинский. — Вероятно, ужинать. Пойдемте и мы попьем чайку, товарищи.

 

— Ильич, вы делаете успехи, — сказал Дзержинский. Лицо его было довольно кислое. — Вы — прирожденный трибун...

— Да, зажигаю помаленьку, — скромно, но гордо ответил Ленин.

Популярность его росла как снежный ком; ни один митинг, ни одна вечеринка в Петрограде уж без него не обходились. Он был нарасхват; он сорвал голос, охрип, но чувствовал себя счастливым. Среди революционных ораторов ему не было равных: в самом деле, разве мог с ним сравниться, к примеру, Анатоль Луначарский со своей зеленой гвоздичкой и бестолковыми стишками или даже милый Глебушка Кржижановский, всякую речь сводивший на объяснение того, что такое электрический ток? Лишь один достойный соперник был у него — Шурочка Коллонтай; но тут следовало сделать скидку на то, что, выступая перед солдатами и матросами, Владимир Ильич не раздевался, во всяком случае, до такой степени, а извиваться вкруг шеста ему не позволяла комплекция. Ходили еще, правда, средь народа слухи о том, что есть такой Троцкий — дюжий детина с огненным взором, одной левою рукой гнущий подковы и умеющий произносить речи стоя на голове; но Владимир Ильич лишь досадливо пожимал плечами, когда толпа умоляла его продемонстрировать подобные трюки: он не желал соревноваться с химерой.

Поглощенный успехом, он даже не замечал, что Железный завидует и ревнует, и был настроен по отношению к нему вполне дружелюбно: ему с каждым хотелось поделиться своим счастьем. Он приветливо улыбнулся Дзержинскому и пододвинул к нему плетеную корзиночку с булками, предложив угощаться.

— Благодарю, — сказал Дзержинский, но булки не взял.

Они встретились в чайной гостиной Матильды Кшесинской, чей особняк был приспособлен под штаб-квартиру большевицкой партии. Феликса Эдмундовича бесконечно раздражало то обстоятельство, что этой прекрасной и удобной штаб-квартирой они были всецело обязаны Ленину: когда сам Дзержинский явился к своей бывшей агентэссе (Матильда уже года три как не работала на него, отговариваясь занятостью) и потребовал предоставить особняк для совещаний и заседаний, балерина в ответ разразилась тирадой злобных польских ругательств: однако стоило появиться рыжему болвану и, умильно улыбаясь, похлопать ее по плечу и назвать Малечкой и милочкой, как та вмиг растаяла и согласилась, чтобы «Володя и его друзья» немножко пожили в ее доме, взяв, впрочем, с Ленина обещание проследить за тем, чтоб «друзья» не плевали на пол и не тыкали окурки в цветочные горшки; и теперь рыжий вел себя здесь как хозяин,

— Да вы не стесняйтесь, Эдмундович, кушайте!

«Ежели плебсу пришлись по душе гастрономические изыскания и пошлые анекдотцы этого болвана — грех не использовать это», — подумал Дзержинский. Он отщипнул от булки маленький кусочек и, кроша его в пальцах, медленно проговорил:

— Что ж, продолжайте в том же духе.

Быстрый переход