— Вот так всегда, — повесив голову, сказал Зиновьев, — никто нас не жалеет, никто не хочет защитить наши интересы.

— Гриша, Гриша, ну чего тебе не хватает?! Чем плохо тебе живется?

— Нас преследуют в судебном порядке, — плаксиво сказал Зиновьев. — Нам запрещают вступать в брак...

— Гриша, ты рехнулся! — Ленин схватился за голову. — В брак! Где это слыхано! Да и на кой чорт вам эта обуза?!

— Из принципа. Вот, например, ежели революционный солдат полюбил революционную белошвейку — они могут пойти и повенчаться. А ежели революционный солдат полюбил революционного матроса — чем они хуже?

Владимир Ильич, всегда отличавшийся живым воображением, представил себе революционного матроса, которого любит революционный солдат, и ему на миг сделалось дурно. Впрочем, за последние месяцы в Петрограде революционные матросы так всем осточортели своими дебошами, что это, пожалуй, была самая правильная для них участь.

— Хорошо, Гриша, — сказал он кротко. — Обещаю что-нибудь для вас сделать.

«Уголовную статью отменю, а уж без брака обойдутся как-нибудь, мне же спасибо скажут. Только болваны могут не ценить своего счастья. Ежели каждый революционный солдат будет обязан жениться на каждом революционном матросе, которого совратил, — то-то визгу подымется! Будь я не просвещенным и конституционным монархом, а каким-нибудь восточным царьком — я бы брак вообще отменил, и да здравствует свободная любовь. Да ведь не поймут. Опережаем мы свое время».

Вскоре приехала Надежда Константиновна. Она перестирала и перечинила одежду приятелей, накормила их, прибрала в шалашике. Она также вышвырнула из постели Ленина приблудного котенка, а из постели Зиновьева — сапоги. И, наконец, она быстренько, не сходя с места, поправила рукопись. Она вымарала из нее совсем, совсем немножко. И лишь чуть-чуть поправила предисловие с названием.

Потом зарядили дожди, шалаш раскис, и все трое уехали в Выборг, к чухнам, где Зиновьев и Крупская целыми днями гуляли и пили кофе с молоком, а бедный Владимир Ильич правил книгу. У него появились кое-какие соображения. Писать трактаты оказалось почти так же просто, как кропать статейки в «Правду». «Все-таки в душе я литератор», — думал он.

ГЛАВА 10

Будущее революции поставлено на карту. Смольный и Зимний. Где кольцо? Дзержинский и Ленин заключают соглашение. ЧК. Дележ портфелей.

1

Между тем настроение у Ленина в Выборге стало портиться: он никак не мог решить — пытаться еще раз реставрировать монархию в России путем вооруженного переворота или же действовать как-нибудь потихоньку, парламентскими методами. Жена и друг — оба были за мирное решение проблемы и уже однажды оказались правы, но Дзержинский в злобных цидулях настаивал на перевороте, и Владимир Ильич не мог хотя бы отчасти не признавать и его правоту.

Душа его разрывалась; он метался... «Быть иль не быть? Орел или решка? Красное или черное?» Он уже подумывал о том, чтобы притвориться сумасшедшим и таким образом снять с себя ужасную ответственность. Но в конце концов — все-таки он был не чистокровный датский принц, а наполовину русский, — Ленин принял решение, как подобает мужчине. Он сел и написал письмо ко всем петроградским революционерам. «БУДУЩЕЕ РЕВОЛЮЦИИ ПОСТАВЛЕНО НА КАРТУ», — сообщал он им. Потом он позвал жену.

— Сними-ка. — Он очень волновался, протягивая ей колоду. Даже руки его слегка дрожали.

Ни о чем не подозревавшая Крупская спокойно сдвинула несколько карт и протянула колоду обратно. Он медлил; сердце его страшно билось, в горле пересохло. Он несколько раз трогал колоду и отдергивал руку; наконец, зажмурясь, вытянул карту из середины и медленно открыл глаза.