— Скажите, m-me Арманд... А у этих ваших русских мужей есть еще братья?

— О да. Есть еще один.

— И теперь вы выйдете за него замуж?

— Н-не знаю... — Она смотрела растерянно, почти с испугом. — Я еще не думала об этом. Наверное, нет, потому что у него уже есть жена. Вообще-то я не одобряю буржуазный брак, но... Нет, нет. Хотя я совсем без средств...

— Значит, вы снова станете гувернанткой?

— Я бы лучше занялась чем-нибудь, знаете, революционным. Вы не могли бы мне это устроить, monsieur Ленин?

— Я?! С чего вы взяли, ma petit, что я имею отношение к революционным делам?

— У вас вид человека, который имеет отношение ко всему на свете. («А она не так уж и глупа», — подумал Ленин.)

— И как вы себе представляете революционную работу, chérie? — спросил он смеясь.

— Ну, например, переписывать какие-нибудь бумаги...

«Как мило и задорно она морщит носик, когда улыбается! И эти глаза косули...» Ленин всегда уверял окружающих, что ему нравятся женщины пышные, веселые, непритязательные и развязные, как матросы; он даже сам себя в этом убедил. Он действительно предпочитал их, потому что с ними все было просто: не нужно тратить время на долгие обольщения, бессмысленные и утомительные выяснения отношений; степень нежности и привязанности таких женщин можно было безошибочно регулировать с помощью подарков. Но хрупкая красота француженки невыразимо трогала его душу; едва ли не впервые в жизни ему не хотелось тотчас лечь с нею в постель, а желательно было сидеть где-нибудь в парке, на скамеечке, под луной, держать ее за руку и даже, быть может, читать ей стихи. «Нет, к чорту буржуазные сантиментишки! Хватать в охапку и везти в отель. С ней, конечно, будут сложности. Уж очень влюбчива. Потом не развяжешься. Пятеро детей — с ума сойти... Ну да наплевать! Сегодня же она будет моя!» И он, махнув рукой на предосторожности, обещал Инессе, что непременно устроит ей любую работу, какую она только пожелает, и с головою погрузился в глупейший, но сладостный процесс ухаживания. А тем временем общий разговор за столом свернул на драгоценности, которыми были с ног до головы увешаны артисты и дамы:

— ...Ожерелье совершенно волшебное...

— ...Неужели все бриллианты в диадеме подлинные?!

— ...Как прекрасен ваш изумруд, Serge! — восхищенно проговорил Кокто.

— Это старинный фамильный перстень, очень неплохой, — отвечал Дягилев, отставляя унизанную кольцами руку и любуясь игрой электрического света в гранях камней. Он, казалось, уже овладел собой и лишь изредка кидал на Дзержинского свирепые косые взгляды, которые тот, не подозревавший, что его переговоры с агентом замечены, принял, в свою очередь, за извращенные знаки внимания и отвечал на них испепеляющим презрением.

— Да, monsieur Дягилев, вы знаете толк в камнях... — подхватил Пруст. — А это что за уродец? — Один из дягилевских перстней, действительно, смотрелся вопиющим диссонансом: это было толстое, низкой пробы кольцо без камня, потемневшее то ли от времени, то ли от небрежного ухода.

— А этого «уродца» сам Петр презентовал моей прапрапрабабке, — сказал Дягилев. — Уникальная вещь, реликвия. На его внутренней стороне какие-то загадочные письмена... Я с отроческих лет всегда ношу его как талисман.

Тут Дзержинский и Ленин подобрались и навострили уши, но, поскольку необходимо было ревностно охранять тайну кольца как друг от друга, так и от любого постороннего человека, ни жестом, ни вздохом не выдали обостренного интереса.