Наблюдая за избиением, Владимир Ильич решил, что вынудить Дягилева расстаться с кольцом возможно все-таки лишь в бане, и уже начал обдумывать, как привести этот план в исполнение; но секундой спустя изворачивавшийся как уж, хрипевший, задыхающийся Дзержинский исхитрился укусить своего противника за палец... Вскрикнув от боли, Дягилев выпустил его и отчаянно затряс рукою; он тряс так сильно, что все перстни свалились и, звеня и подпрыгивая, покатились по асфальту... Ленин кинулся за ними вдогонку и успел наступить ногой на толстое, грубое кольцо прежде, чем оно докатилось до канализационной решетки. Дрожащими руками он подобрал его...

Одного беглого взгляда на надпись — дурацкие латинские вензеля под целующимися голубками — было достаточно, чтобы понять: он поставил не на тот номер. С поклоном вернуть фальшивую bijou владельцу? А, к чорту эти буржуазные реверансы! Он отшвырнул кольцо и, насвистывая, засунув руки в карманы, развалистой моряцкой походкою зашагал прочь. «Адресочек брюнеточки-то я, слава богу, записал». Он был не из тех, кто унывает долго. «А ежели б я сделался царем — забыл бы про нее, как пить дать, забыл... Да и Надежда моя еще слишком неотесанна для царицы. И Михаил не чешется. Да, что ни делается — все к лучшему».

А Дягилев все еще тряс окровавленной рукой и морщился: весь гнев его иссяк, едва он подумал о возможном заражении крови. Сепсис! Гангрена! О-о! А вдруг этот человек бешеный?! Желудок его мучительно сжался, к глазам подступили слезы; он уже видел в черной рамке свой некролог... Охваченный ужасом, он опрометью бросился прочь; он вовсе не подумал о своих кольцах и более не обращал внимания на Дзержинского. А тот, слабо постанывая, поднялся на ноги и, шатаясь, полузадушенный, полуослепленный, побрел по направлению к тому месту, куда — по счастью, он видел это, — дурак матрос бросил кольцо, по-видимому сочтя его недостаточно ценным.

«Неудача... Судьба испытывает меня... Что ж!» Кольцо представляло собою зауряднейшую, только что не детскую безделушку, таскать которую на пальце можно было только из глупой детской сантиментальности. Он побрел прочь. Все тело его болело от побоев, из носа сочилась кровь, глаз заплыл. Но он привык мужественно переносить страдания.

— Ильич, ты опять не ночевал дома... Исхудал-то как...

Надежда Константиновна не смела спрашивать мужа о причинах его постоянных отлучек, но переживала глубоко и мучительно. Она все же надеялась, что похождения Ленина связаны с картами, бизнесом или революцией, а не с хищными французскими женщинами. Он усмехнулся, ласково потрепал ее по руке:

— Все хорошо, ma chérie. Сейчас налей-ка мне щец... Проголодался я как собака. А завтра пойдем слушать Шаляпина.

Весь день Ленин отсыпался, а вечером, наконец-то одевшись по-человечески, нанес визит m-me Арманд. Он принес огромный букет цветов, конфеты и галантнейшим образом просил прощенья. Но Инесса приняла его сухо: обида ее не прошла. Он удвоил старания — она только холодней становилась. Он был близок к отчаянию, чего с ним не случалось еще ни разу в жизни. Он мило шутил, рассказывал анекдоты, отпускал цветистые комплименты, читал стишки, но видел, что все напрасно. Вдруг она, перебив его на полуслове, спросила:

— А почему у вас в ухе серьга?

— А, это.