— А сегодня ты вернулся поздно, и я уже спала. Но я думала, что ты меня разбудишь.

— Ты так сладко спала, что я не решился тебя разбудить. Надеюсь, твой день был лучше, чем мой. Я устал.

— Тогда почему ты еще тут, и почему твой стол до сих пор завален бумагами?

— Потому что я ждал, что моя любимая женщина придет и скажет, что она соскучилась.

Константин подошел к ней и обнял за плечи.

— Любимая женщина пришла и говорит, что соскучилась, — сообщила Марика.

— Но это еще не значит, что она может сидеть в моем рабочем кресле, поджав под себя ноги.

— И что же ты сделаешь, если я продолжу так сидеть?

— Ничего. По крайней мере, до того момента, пока мы не вернемся в спальню.

Марика погладила его по руке и задумчиво оглядела кабинет.

— Я хотела с тобой поговорить, — сказала она. — Натанаэль скоро вернется из Штатов — они с мамой были в гостях у родственников. Ты не будешь против, если он будет жить с нами?

— Думаю, ему понравится третья спальня. Особенно когда мы наконец-то найдем время для того, чтобы перевезти его вещи к нам. Гораздо дольше придется возиться с бумагами. Насколько мне известно, процедура усыновления отнимает много времени и сил.

Марика закинула голову назад, попытавшись разглядеть его лицо.

— Ты… уже решил, что хочешь его усыновить? — спросила она осторожно. — То есть, пойми меня правильно — ты не обязан этого делать. Если мы снова зарегистрируем отношения…

— Уже решил, что хочу его усыновить? — переспросил Константин. Говорил он таким тоном, будто сказанное Марикой задело его до глубины души. — Разве это не мой сын?

— Конечно, твой. — Марика вздохнула. — Глупо получилось. Мне бы поменьше амбициозности и уверенности в собственной правоте. Тогда я не думала о тебе и о том, что ты можешь почувствовать, если узнаешь…

Константин отошел от стола и, подойдя к окну, посмотрел на освещенный фонарями сад.

— Знаешь, — заговорил он, — мне уже тридцать четыре, но я до сих пор иногда думаю — а если бы у меня был отец? Что бы он мне дал? Что бы мне дала мама? И иногда мне так обидно от того, что у большинства были родители, а у меня их не было. Я даже толком не помню ни маму, ни отца. Только смутные детские воспоминания. И я не могу понять — воспоминания ли это или же что-то, что придумал я сам. А потом я думаю о том, что не знаю, что обычно дают родители детям. Не знаю, каково это — когда у тебя есть и мать, и отец. Конечно, интуитивно я понимаю, что к чему. Но так ли это на самом деле? Обычно то, что мы думаем в подобных ситуациях, отличается от того, что происходит в жизни. И в такие моменты я думаю: что я смогу ему дать? Я с трудом представляю себе даже такую простую вещь, как счастье. Сколько я себя помню, жизнь только отнимала у меня что-то. Все, что у меня есть, я буквально вырывал у нее. Я могу научить его тому, как добиваться своего. Как не полагаться на других, как верить только самому себе. Как понимать, чего ты хочешь, и брать то, что должно принадлежать тебе. Я так привык жить такой жизнью, что уже не представляю, что может быть иначе. Что люди получают что-то без особых усилий. И мне больше всего хочется научить его именно этому — показать, что далеко не всегда нужно отвоевывать у жизни что-то для себя. Что иногда можно просто идти по жизни с улыбкой на лице и радоваться. Проблема в том, что я не умею этого делать. Так как я смогу научить этому кого-то другого?

Марика поднялась из кресла, подошла и, встав рядом, тоже посмотрела на сад.

— Я думаю, ты многому сможешь его научить, — сказала она.