— Ты придешь к нам в воскресенье? — спросила меня Лилли.

— Да, — ответил я. — Меня пригласила мисс Дэлглиш.

— По моей просьбе, — сказала Лилли.

В воскресенье я надел свой лучший костюм, начистил ботинки, однако наотрез отказался от предложенного мамой букета роз. Я вошел в высокие ворота (левая створка была приоткрыта) и направился вверх по длинной дорожке между кустарником и цветами к парадному входу. Едва оказавшись по другую сторону ограды, я принялся настороженно оглядываться вокруг. Глухонемой Боб Эндрюс поддерживал сад в прекрасном состоянии: благоухали розы, кустились пышные хризантемы, рододендроны, клумбы пестрели разнообразными цветами, сбоку и сзади дома росли апельсиновые деревья, а рядом — персики, абрикосы, мандарины, сливы, грейпфруты. Возле самой ограды цвели страстоцветы и гранаты, их саженцы, насколько я помню, купила Лилли; обитель мисс Дэлглиш имела необычный вид, и я смотрел на нее как на архитектурное чудо. Это был крытый черепицей двухэтажный кирпичный особняк с окнами в свинцовом переплете на нижнем этаже (хотя для крыш в то время использовали в основном рифленое железо и почти все здания в городе строили из дерева); обширный сад выходил и на другую улицу, поэтому казалось, что у дома два фасада. Я постучал в дверь и услышал лай Тилли.

— Замолчи, Тилли, — прикрикнула девушка, открывая старую дубовую дверь.

— Здравствуй, Лилли, — проговорил я.

— Здравствуй, — ответила она. — Входи.

Лилли была в твидовой юбке и исландском джемпере — я знал, что он дорогой, но непонятно почему вдруг почувствовал себя слишком разодетым, хотя не мог же я прийти сюда без пиджака.

— Дороти уже здесь, — предупредила Лилли, однако я тут же забыл о ее подруге, потому что с увлечением принялся рассматривать залу, устланную коврами, где стояла одна из тех статуэток, о которых часто злословили в городе. Это была стройная обнаженная девушка, балансировавшая на валуне, будто вот-вот взлетит в небо, в порыве отчаяния она стиснула голову руками. Я едва не опрокинул ее, отпрянув от Тилли, который решил обнюхать мои блестящие ботинки и не переставал ворчать, пока Лилли опять не прикрикнула на него.

— К нам редко приходят гости, — пояснила девушка.

В зале стоял полумрак, поэтому рассмотреть ее было трудно, но все же я заметил вазу с цветами (потом разглядел, что она стоит на подставке из венецианского стекла) и три большие картины кисти неизвестных мастеров, о которых я знал лишь то, что это «постимпрессионизм», «абстракция» и «французская школа».

— Ничего особенного, — бросила Лилли, когда я задержался на минутку перед полотнами.

— А мне интересно, — тихо ответил я.

— Не теряй попусту время, — поторопила Лилли, и вместе с окончательно признавшим меня Тилли — он подпрыгнул к моей руке, ожидая ласкового шлепка, — мы вошли в комнату, которую я принял за гостиную.

Она была большая, квадратная, в дальнем конце стоял сервированный стол овальной формы, накрытый тонкой дамасской скатертью, на которой красовались китайский фарфоровый сервиз, десертные ножи, вазы с конфетами и пирожными.

Меблировку гостиной составляли также сервант, маленькие столики, кресла с подголовниками и высокие светильники — все из красного дерева. Две обнаженные девушки, из черного гранита, застывшие на скромных пьедесталах, дополняли убранство. На полу лежал шелковистый персидский ковер, а над камином висел большой написанный маслом портрет старого мистера Дэлглиша в сорочке со стоячим воротничком. Фотографии, картины и objets d'art занимали стены; мне показалось, что вся гостиная напоминала викториано-эдуардинский салон в стиле «арнуво».