Изменить размер шрифта - +
Для него она стала философской основой будущего утопического общества, которое можно легко построить, если только для этого возникнут условия. В поучениях Христа Дэвлин видел не догматы христианства, а скорее нравственные критерии новой социальной системы, и он подробно останавливался на каждом, словно со временем им непременно должны были следовать где-то на земле. Ведь блаженны же нищие, ибо их есть Царство Небесное. Не это ли главная мысль утопии? Он говорил о том, что блаженны кроткие, алчущие и жаждущие правды, милостивые и чистые сердцем. Вот добродетели людей, которых можно назвать «солью земли». И разве не безупречен для идеального общества известный наказ Христа — «…не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую».

Это были последние слова, произнесенные Дэвлином на углу улицы, его прервал Джекки, прибежавший с поручением от Лилли.

— Давай быстрее! — подтолкнул он и меня своими сложенными клешней пальцами. — Лилли велела тебя тоже привести, если встречу.

— Зачем?

— Откуда я знаю? Она просила поторопиться.

Я сел в коляску, Джекки устроился за спиной Дэвлина, и мотоцикл с ревом понесся по главной улице, к особняку. У Джекки были ключи от ворот. Когда мы вошли в дом, повсюду горел свет.

— Мы здесь! — крикнул Джекки, подойдя к лестнице.

Лилли сошла вниз и рассеянно посмотрела на нас, словно мы тут были ни к чему. Необычайно опрятная, с чистыми, тщательно уложенными волосами, она, казалось, заранее выбрала платье, туфли.

— Я хочу, чтобы вы перенесли мисс Дэлглиш вниз, в библиотеку, — проговорила Лилли. — Поднимитесь со мной.

— И ты иди с нами, возьмешь подушку, — сказала она Джекки наверху.

Мы повиновались, не задавая лишних вопросов, и когда я следом за Лилли вошел в спальню мисс Дэлглиш, у меня возникло странное ощущение, будто этот дом стал теперь для Лилли своим. Оно не исчезло, даже когда я увидел мисс Дэлглиш, которая лежала на кровати, поблескивавшей латунью, среди множества вещей и вещиц, в окружении которых протекали дни богатой старой девы; она жила в своем замкнутом, неведомом нам мире. Здесь были в основном картины французских модернистов, японская живопись по шелку, дорогие безделушки, на каминной полке стояли маленькие скульптурки; на стенах висело множество фотографий улыбающихся девушек и молодых людей; они были сняты группками или поодиночке на городских площадях, на фоне альпийских пейзажей, на гостиничных балконах курортов у минеральных источников, перед фасадами дворцов, среди древних развалин. Это была комната воспоминаний о Европе, но теперь она же служила больничной палатой, и я заметил, что Лилли весьма ревностно исполняла здесь свой долг. Мисс Дэлглиш выглядела чистой, опрятной, постель была аккуратно расправлена, лекарства находились под рукой, да и вся комната была тщательно прибрана. Из-под кровати виднелось судно, на столике лежали стопкой книги, стоял граммофон, рядом — стул, на котором, вероятно, сидела Лилли, когда читала или меняла пластинки. У двери была еще одна кровать, аккуратно заправленная, накрытая белоснежным покрывалом; на ней спала Лилли.

«Как они похожи», — подумал я, глядя на Лилли и мисс Дэлглиш.

Я подошел к кровати ближе, чтобы присмотреться к мисс Дэлглиш, меня поразил ее изнуренный вид; лицо заострилось, глаза стали непривычно большими.

Лилли собрала ей волосы в маленький пучок, отчего она напоминала покойницу, но ее тонкие губы по-прежнему оставались строгими.

— Добрый вечер, Кит. Добрый вечер, мистер Дэвлин, — проговорила она.

— Добрый вечер, — ответили мы.

Даже эти несколько слов истощили ее силы. Она уже смотрела не на нас, а на Лилли, которая прикидывала, как поудобнее перенести больную вниз.

Быстрый переход