Серые глаза глядели с удивлением. Мол, вроде бы рассказывали, что ума палата, а тут, оказывается, совсем иное и чуть ли не наоборот.

– А если всерьез, то он мне некогда словцо дал, что оставит царевича в живых, да при этом еще и крест целовал, – пояснил я. – Правда, у иных людишек память уж больно коротка, склерозом болезнь оная прозывается, но коль напомнить, да еще вовремя, многих бед можно избежать. – И не сдержался, посетовав: – Жаль, что тебе про крест целованный, когда ты под Кромами пребывал, никто напомнить не удосужился. Пожалуй, случись такое, то и брат твой названый ныне в здравии пребывал бы. Ты сам-то не задумывался, что с ним эдакое приключилось как раз из-за того, что ты клятву нарушил?

– А пущай не обманывают, – буркнул он, нахмурившись и глядя куда-то в сторону. – Ну и куда второй поволок?! – раздраженно гаркнул он на казака с бочонком в руках. – Вам покамест и одного за глаза, а то ворог только того и ждет, чтоб захмелели. – На месте боярину не сиделось. Он встал с лавки и неспешно прошелся вдоль нее. Затем резко повернулся и хмуро посмотрел на меня, продолжив: – На словах эвон какие щедрые. Всем чем хочешь тебя одарим, даже про венец с Ксенией Борисовной намекнули, а яко до дела дошло, так какого-то Хрипуна поперед меня сунули. Это по-каковски?

Так оно и есть. Правильно я угадал, когда сидел в темнице у Семена Никитича.

А с другой стороны, с ума они все тут посходили, что ли, – из-за такой ерунды и… Нет, умом здешних бояр мне не понять и аршином общим их придурь тоже не измерить – уж больно она длинная.

Вслух же поинтересовался:

– А если бы ты ныне услышал, что Федор Борисович о том ни сном ни духом, обратно бы не перешел?

– К кому? – насмешливо усмехнулся Басманов. – К царю, у коего под носом эдакое вершат, а он не ведает? Так ведь вдругорядь еще кто-нибудь прыткой впишет, мол, отвести Петрака Басманова на Болото да главу ему с плеч долой. И ссекут, ей-ей, ссекут, а царь-батюшка, прознав про то опосля да сидючи на могилке моей, сызнова слезу лить учнет, он на них гораздый: «Ахти мне, а я про то и знать не знал». Нет уж, ежели я слово дал – обратно не поворочу. – И протянул: – Стало быть, напомнил ты Дмитрию Иоанновичу про крест целованный, потому он, припомнив обещанное, и соизволил простить Годуновых. – И со вздохом заметил: – Не-эт, все одно не понять мне ныне государя.

– Не только потому, – пояснил я. – Тут и еще кое-что имелось…

Если быть кратким, то я повторил боярину все доводы, которые уже приводил Дмитрию в Серпухове, разве что более расширенно.

Но помимо прежних, о гуманизме, доброте и великодушии, я добавил и ряд других, утверждающих, что это прощение выгодно в первую очередь для самого царя.

Получалась своего рода предварительная обкатка моей будущей речи перед чудом воскресшим «сыном» Иоанна Грозного.

– Ну что, убедил? – осведомился я у Басманова.

– Хитро удумано, – кивнул он. – Одно жаль – поранее бы Дмитрию Иоанновичу оное измыслить. Глядишь, и Василий Васильевич в добром здравии ныне пребывал бы, да и у нас с тобой, как знать, иная говоря была бы, на одной лавке, бок о бок, а не супротив, яко ныне.

– Насчет лавки исправить легко, – подсказал я. – Мне пересесть недолго.

– А тут хошь пересаживайся, хошь нет – все одно, – не согласился он. – Кровь меж нами. Да не просто кровь, а брата. Ей цена вдвое.

– Это кого же ты величаешь братом?! – возмутился я и в свою очередь встал из-за стола. – Батюшка его тебе и впрямь был в отца место, а этот… Он и под Кромами тобой заслонился.