– Чего ты делаешь? – не понял я.

– В Монтре еду, – терпеливо объяснила она, – это во Франции, вообще-то оно называется Монтре-су-Буа, а так – просто Монтре.

Это значило примерно – я из этих Монтре не вылезаю, поэтому оно для меня просто Монтре, а вы уж будьте добры полностью – су-Буа добавляйте.

Она поскребла лаковую столешницу перламутровым ноготком и прошептала:

– Может, в номер к тебе поднимемся? Посидим, выпьем, поболтаем и вообще…

– Что «вообще»? – грозно спросил я.

– Так, пообщаемся…

И только я хотел достойно ответить нахальной девице, как экран стоящего в баре телевизора погас, а затем появилась заставка новостей, и сразу за ней – кадры какого-то горящего разрушенного здания, потом это же здание, снятое с вертолета, потом опять съемки с земли – пожарные машины, кареты «скорой помощи», репортер, что-то быстро говорящий на непонятном мне немецком языке, снова съемки с вертолета, мелькнула тень Бранденбургских ворот…

Судя по времени в углу кадра, это был прямой репортаж.

– Берлин, что ли? – удивился я. – Ты смотри, что делается!

– Чего ты там смотришь? – спросила Наташка и повернулась к телевизору.

На экране как раз появился восточного вида мужчина, одетый в пестрый халат и чалму, он что-то с жаром говорил, путая арабские и английские слова, то воздевая руки к небу, то указывая на горящее здание, то прижимая растопыренную ладонь к груди.

– Бен Ладен, да? – спросила Наташка.

Я покачал головой.

– Значит, Саддам Хуссейн, – заключила она и потеряла интерес к происходящему.

Других арабов она не знала.

Я знал еще Халила аль-Масари, Омара Хайама и Муаммара Каддаффи, но один из них давно умер, второго при мне убили, а третий был совсем не похож. Мне показалось, что в бестолковой немецкой говорильне несколько раз промелькнуло слово «голова», но это, скорей всего, только показалось…

– Герр Кауфманн! – окликнул кого-то голос из-за спины.

Наташка потрогала меня гладким пальцем и прошептала:

– Леша, это тебя!

За все время пребывания в Германии герром Кауфманном меня называли раза два или три, в чрезвычайно официальных случаях, вроде пересечения границы. В дверях бара стоял Паша и по его внешнему виду понять что-либо было невозможно.

– Герр Кауфманн, – еще раз сказал Паша и указал рукой на фойе.

– Простите, мадам, – сказал я и поднялся.

– Мадемуазель, – поправила меня Наташка и погладила себя по груди.

Паша стоял в фойе, курил и смотрел на мраморную колонну, подпиравшую украшенный лепниной потолок.

– Видел? – спросил он.

– Что?

– Новости.

– Видел, взорвали чего-то…

– Мечеть взорвали, в Берлине. А знаешь, кто?

Я пожал плечами:

– Террористы.

– Ага, террористы… Ты это взорвал, понял?

Экспресс «Серебряная стрела» медленно приближался к Западному вокзалу Чикаго. Дальний путь, через весь американский континент, от западного побережья к восточному, подходил к концу. Четвертый вагон с головы поезда занимал Луиджи Чинквента, почетно именуемый итальянскими кланами «Падре».

Синьор Чинквента за свою долгую, почти восьмидесятилетнюю жизнь ни разу не летал самолетами, хотя, в числе прочих, владел контрольным пакетом акций небольшой, уютной, как он ее называл, компании авиаперевозок. Он вообще любил все маленькое – например, маленькие фирмы, которые удобно контролировать, не прибегая к услугам пройдох-бухгалтеров.