Едва удерживаясь от смеха, Виталик сказал:

— Ну что же ты, Али? Уважил бы дядю, ты же комсомолец.

— А при чем здесь комсомол? — удивился Али.

— Комсомолец должен уважать старших, — назидательно сказал Виталик.

— Ара, пошел ты, — рассвирепел Али, — сам иди, своего дядю уважь.

— Но-но, — взвился Виталик, — я твоих родственников не трогаю.

Ссора нарастала, еще немного — и друзья сошлись бы в боевом клинче, но тут мимо прошел милиционер, и напряжение спало. Некоторое время стояли молча, затем Али при виде двух девушек, идущих мимо них, запел гнусавым голосом:

Девушки прыснули и ускорили шаг.

— О-о, — оживился, толкая локтем приятеля, Виталик, — Меджнун, кажется, ты имеешь успех. Твоя девичья фамилия не Омар Шариф?

— Нет, — сказал довольный Али, — моя фамилия Ален Делон, мистер Дарнагюль. Прошу любить и жаловать.

Друзья снялись с места и пошли за девушками. Через несколько метров они поравнялись с небольшим стеклянным кафе, из которого шел одуряющий запах жарившихся шашлыков. Али тяжело вздохнул и сказал:

— Когда-нибудь на этом месте я упаду в обморок.

— Ты что, голодный?

— Я постоянно голодный.

— Но ты же всегда съедаешь порцию каши Ислама!

— Мне таких порций надо десять, к тому же запах бараньего шашлыка даже сытого человека может свести с ума.

— Старик, я вообще не понимаю, как ты можешь думать о еде, когда мы идем за девицами.

— Хорошо тебе говорить, ты у дяди шашлык каждую неделю лопаешь, а я раз в полгода, когда на каникулы езжу домой.

— Попрошу без зависти.

— Мог бы и меня к дяде сводить.

— Я сам неловкость испытываю, когда к нему езжу, а ты хочешь, чтобы я тебя еще притащил.

— А что же ездишь, раз неловко?

— Голод, брат, не тетка.

— Это верно, в твоем случае, голод — дядька.

— Али, твоя какая, справа или слева? — спросил Виталик, желая сменить тему.

— Справа.

— Али, ты кем будешь работать, когда училище закончишь, штукатуром?

— Это еще почему?

— Ну, ты же на штукатура учишься.

— Штукатуром я не буду — между нами говоря, отец меня сюда отправил, чтобы от лишнего рта избавиться — здесь и кормят, и одевают целых три года. Выгодно.

— Я знаю, кем ты будешь.

— Кем?

— Обрезание будешь детям делать, ты же лезгин.

— Ну и что?

— Этим только лезгины занимаются.

— Ладно, не возражаю, только я с тебя начну, прямо сейчас.

— Опоздал. Я уже мусульманин.

— Как это, у тебя же мама русская, почему она допустила?

Из любви к папе, а он у меня азербайджанец. Правда, когда мы с мамой ездили к бабушке в деревню, на Урал, меня там окрестили в церкви, но папа об этом не знает — мама просила не говорить. А ты знаешь, какая у них любовь была! Я тебе не рассказывал? Они познакомились, когда папа в армии служил. Он сделал ей предложение и поехал на дембель, чтобы родителей подготовить. А ему запретили на ней жениться, потому что она была христианка. Папа сообщил об этом маме — то есть тогда она еще не была мамой — и стал думать, что делать дальше. Пока он думал, мама выучила родной язык отца и написала письмо его родителям на азербайджанском — и этим сразила их наповал, они разрешили.