Но даже тогда, в одиннадцать лет, она не смогла забыть Пеппер. Это было самое трудное. Уехать оттуда означало спасти себя, и уже потом, позднее, она стала относиться к Пеппер, как мать относилась к ней самой и как должна была бы относиться к ним обеим.

– Я меняюсь, Дарби. Понимаю, ты этого не замечаешь, но так оно и есть. Ненавижу, когда вы с папой оба на меня злитесь. – Она вздохнула, потом очень искренне сказала: – Клянусь, Дарби, это в последний раз.

Та рассмеялась, пытаясь не обращать внимания на неприятный холодок.

– Это такая ложь.

Пеппер тоже засмеялась, затем вздохнула.

– Возможно, и нет. Но я хочу, чтобы это было правдой. Я тебе многим обязана. И буду обязана еще больше за это, – быстро добавила она, услышав, как фыркнула Дарби. – Что угодно, когда угодно, клянусь тебе, я сделаю все возможное.

Дарби и представить себе не могла, что можно попросить у сестры. Но проверить ее она бы не отказалась. Так, может быть, будет лучше для самой Пеппер. Прямо сейчас, глядя на загоны и изгороди, Дарби поняла, что здесь Пеппер не сможет сделать ничего полезного, ничего действительно нужного. Для нее вычищать грязь из-под ногтей было все равно, что для Дарби красить ногти.

Но немножко помучить ее следовало. Все-таки у нее будет хоть одно развлечение от всей этой сделки.

– Великолепно. Я приглашаю тебя приехать сюда в следующий сезон и помочь мне принимать роды у лошадей.

Было отчетливо слышно, как у Пеппер перехватило дыхание, потом она выдавила:

– Какие вопросы. Ты только... э... дай мне знать.

– Вполне возможно, так и будет, – ответила Дарби, представив сестру за такой работой, по сравнению с которой грязь под ногтями – просто ерунда.

Итак, теперь у нее три дня на подготовку к поездке, потом – на восток. Остался лишь один вопрос. Хотя на самом деле было еще много вопросов. Но на этот Пеппер ответить могла.

– Кто спонсирует поездку в «Хрустальную туфельку»?

– Паоло, – ответила Пеппер. Потом со смешком добавила: – Он думает, эти деньги помогут его команде выйти в плей-офф.

Затем в трубке послышался низкий мужской голос, сексуальный и зовущий. Раздался приглушенный визг, какая-то возня, потом Пеппер прошептала:

– Мне надо идти. Спасибо, Дарби!

Не переставая улыбаться, Дарби покачала головой. Пеппер, видимо, тоже еще какое-то время будет улыбаться, если Дарби не ошиблась насчет второго мужского голоса. Она вздохнула с завистью.

– А еще говорят, в спорте нельзя никого подкупить.

Все еще улыбаясь, она пошла назад к конюшне, чтобы позаботиться о новорожденном жеребенке и поговорить с Таггером о своем скором отъезде.

Три дня и пять часов спустя всякая способность улыбаться была утрачена: с лицом, белым как мел, и с побелевшими от напряжения пальцами она ступила из самолета на твердую землю. Больше всего в жизни она ненавидела летать на самолетах. Она презирала свой страх. Дарби вспомнила об этом, только когда самолет оторвался от земли. В ту же секунду желудок скрутило в тугой узел. Когда на высоте тридцати тысяч футов ее рвало в бумажный пакет, Дарби мечтала, чтобы самая ужасная южноамериканская лихорадка поразила ее сестру. Вот это была бы справедливость.

– В отпуск, мать твою, – прошипела она, стараясь не обращать внимания на то, что все отодвигаются от нее в автобусе. Ну, вскрикнула она чуть-чуть, когда самолет затрясло в воздухе. Когда люди нервничают, им это свойственно. Разве не так?

Все так же неторопливо, покачиваясь на ходу, она вышла из автобуса и вошла в заполненный людьми терминал, жуя мятную резинку. Ей очень хотелось помыть лицо. Почистить зубы. Два раза. Весь полет ее кидало то в жар, то в холод.