Одно время он был ужасным чистюлей. В воспитательных целях отец рассказал ему о микробах и даже показал их под микроскопом. Микробы произвели на него такое впечатление, что он стал мыть руки, лицо и даже ноги по двадцать раз в день, когда надо и не надо. Он был еще маленький, абсолютно самостоятельно этого делать не мог, и приходилось каждый раз ему в чем-то помогать. Сначала мы радовались этой повышенной аккуратности, но потом бесконечные омовения, особенно когда они бывали некстати, даже раздражали и сердили. Однако Мишка не сдавался и в своей борьбе с микробами проявлял редкостное рвение и настойчивость. Отец в этой борьбе с микробами и с нами, женщинами, был, конечно, на стороне сына.

В общем, папа и маленький сынишка жили душа в душу, были очень привязаны друг к другу и много времени проводили вместе. Папа был самым-самым: самым умным, самым знающим, самым сильным. И мы очень смеялись над тем, как он был удивлен, когда я, прочитав по просьбе Василия Григорьевича его диссертацию, говорила ему о каких-то стилистических и орфографических погрешностях. Миша прислушался к нашему разговору, а потом спросил: «Мама, разве ты умнее папы и знаешь больше, чем он?» «Да нет, сынок», - ответила я. «Так почему же ты говоришь папе, что надо так, что здесь неправильно», - снова спросил он. Для него было величайшим откровением, что и на солнце бывают пятна.

Во время пребывания Василия Григорьевича во Вьетнаме, мы все регулярно писали ему письма. Миша в то время умел писать только печатными буквами, и это занимало много времени. Поэтому мы поступали таким образом: Миша брал лист бумаги, сам красиво писал на нем дату и обращение: «Дорогой папа!» Далее под его диктовку писала я. Когда он заканчивал, я прочитывала вслух написанное, и он собственноручно подписывал: «Твой сын Миша». При этом я писала все дословно, ничего не добавляя, не убавляя и не корректируя. В своем письме Василию Григорьевичу я писала: «Мишкино письмо писала я, но целиком под его диктовку. Все фразы воспроизведены точно, ни одно слово не прибавлено и не убавлено. Я ему только задала несколько (не более трех-четырех) вопросов. Он попросил меня прочитать, что получилось, и сказал: «Мама, ты гений». А я ему ответила: «Гений - это ты, а не я». Он был очень доволен».

У нас сохранились эти письма, милые, восхитительные, бесхитростные, но такие складные и содержательные. Их около двух десятков, и это не маленькие записочки, а именно письма с рисунками, стихами, смешными и трогательными подробностями его и нашего общего семейного житья-бытья 1961-1962 годов.

В письмах он признается, что не очень любит ходить в садик (а ходил он туда всего каких-нибудь полгода) и с большим удовольствием остается дома, что ему не всегда нравятся музыкальные занятия, что он не всегда хорошо себя ведет и не очень ладит с сестрой, но всегда обещает исправиться и вести себя лучше. Но зато ему нравится читать ребятам вслух, быть дежурным, рисовать.

Мне кажется, что эти письма так милы и так хорошо характеризуют нашего обстоятельного, серьезного и самокритичного сынишку, что мне хочется привести хотя бы одно:

«12 ноября 1961 г. Дорогой папочка! Живу я хорошо. В детском саду у нас несколько наборов «Строитель». В одном только кубики и треугольники, а в другом есть башенки, колонки и дощечки. Строю я не очень хорошо, но постараюсь строить хорошо. В детском саду мы рисуем, но не очень часто. Мы рисовали, что видели на празднике. Я нарисовал демонстрацию, которую видел 7-го ноября. На демонстрацию мы ходили с мамой. Титова я не видел, но зато видел, как везли макет космического корабля «Вос-ток-2».