Эдвина не смела размышлять дальше, однако воспоминание о его сильной, умелой руке было слишком свежо.

Все, хватит, довольно! Так можно додуматься до чего угодно! Но в последнее время она только и делала, что думала о вещах, о существовании которых предпочитала не вспоминать вовсе...

Винни постаралась стряхнуть с себя наваждение, встала и пошла к полке, чтобы поставить книгу на место. Однако при взгляде на корешок ей снова стало не по себе. Из «Мифологии» Буллфинча она по какому-то наитию выбрала самую последнюю вещь, «Эпоху мифов», начинавшуюся словами:

«Пигмалион был чудесным скульптором, с великим искусством создавшим из слоновой кости изображение юной девы, казавшейся живой...»

Винни в замешательстве оглянулась на мужчину, дремавшего возле камина. Не она ли с великим искусством создавала из него изображение английского джентльмена?

«И творение его было столь совершенно, что он полюбил ее всем сердцем...»

А ведь Эдвина даже превзошла Пигмалиона и отлично это понимала. Ее творение было не просто совершенно — оно полностью соответствовало ее представлению об идеальном мужчине.

«И Пигмалион воскурил благовония... и совершил жертвоприношение на алтарь Венеры...»

ВИННИ

Глава 13

За воспитанием Винни следила целая плеяда гувернанток и ее отец, целиком поглощенный своими научными изысканиями, несмотря на искреннюю привязанность к дочери. Он был известным лингвистом и успел написать не одну монографию, не считая множества руководств для практических занятий.

Когда Лайонел Боллаш, высочайше титулованный профессор Боллаш, маркиз Сэссингли, единственный сын и наследник герцога Арлеса, внезапно скончался, все ожидали, что его дочь найдет приют у его кузена, Милфорда Ксавье Боллаша, бедного родственника, обладавшего всего лишь правом именоваться лордом.

Каково же было удивление окружающих, когда Ксавье Боллаш, унаследовавший не только маркизат своего кузена, но и все его состояние и поместья, выдворил Эдвину из дома ее отца. Однако на этом ее злоключения не кончились, и на семью обрушился новый удар.

Четвертый герцог Арлес, живой и крепкий старик, на которого могла рассчитывать Эдвина в эти трудные дни, был застигнут грозой в собственном парке и погиб от прямого попадания молнии. Это случилось через три дня после смерти сына. А Ксавье всего за неделю стал не только маркизом Сэссингли, но и герцогом Арлесом, графом Гренневиком, виконтом Бервиком и прочая, и прочая... Эдвина уж и не помнила всех его титулов.

Ксавье не собирался миндальничать с семнадцатилетней Эдвиной и заявил ей прямо:

— Я не буду с тобой возиться, дорогая. Тебе не видать мужа как своих ушей. У тебя нет ни клочка земли. Господь свидетель, ты настоящее чучело. Но и этого мало: ты окончательно уничтожила в себе женшину, переняв у отца идиотское увлечение какой-то никому не известной наукой!

В таком же духе он сообщил Эдвине, что употребил ее приданое с толком: приобрел новую карету с герцогским гербом на дверце, восемь чистокровных рысаков и новую ливрею для кучера.

На прощание Ксавье заявил:

— Лучше бы тебе родиться мужчиной!

Наверное, он забыл, что в таком случае ему не достались бы ни поместье, ни титул.

Но увы, Эдвина была всего лишь девочкой, смешной неуклюжей девочкой, потрясенной столь неожиданной и горькой потерей и вопреки своему отцу и деду до последней минуты верившей в порядочность кузена Ксавье. Она не хотела мириться с реальностью даже тогда, когда Мильтон захлопнул дверцы кареты, направлявшейся к дому его сестры. Боже милостивый, ей пришлось искать приют у сестры своего дворецкого!

Правда, со временем герцог Арлес проявил о ней некоторую заботу, естественно, на свой лад.