Незаметно для себя расслабившись, погружаюсь в сладостные объятия царства Морфия, так и не успев вылезти из ванны, сделанной чуть ли не специально для чудесного времяпрепровождения в ней. Так уж получилось, что разбудил меня не холод остывшей воды, а тихий голос Никифора спорящий с кем-то возле порога.

    - Что случилось?– плеснув в лицо немного воды, спрашиваю стоящих возле двери людей.

    - Господин, ужин подан, все ждут только вас,– виновато ответил камердинер.

    - Кажется, я говорил, что в походах и прочих подобных поездках все первостатейные нужды решаются без моего участия. Или Никифор мне вам теперь и разрешение в нужник давать необходимо?– спросил слегка раздраженно своего незаменимого слугу.

    - Никоим образом господин,– чуть-чуть дрогнул голос камердинера.

    «Обиделся, блин, действительно резко я начал, с чего бы это?– мелькнула удивленная мысль на грани сознания».

    - Начинайте без меня,– командую через дверь.– Никифор останься.

    По коридору разносились неспешные шаги второго человека, по-видимому, кого-то из дворян, судя по едва узнаваемому мной голосу, дверь, протяжно скрипнув, впустила Никифора с белым полотенцем на сгибе левой руки и виноватым выражением лица, мол, извините, что потревожил вас покой.

    Быстро накинув на себя рубаху, штаны, завязал толи летние сапоги толи, летние ботинки, прицепив на ремень ножны с подаренной государем шпагой, хорошо, что перевязь как таковая благополучна, канула в лету, по крайней мере, для витязей и всего моего окружения удачно заменившись широким кожаным ремнем с портупеей. Признавать свои ошибки всегда тяжело, но очень полезно для собственного самомнения и рационального подхода к дальнейшим действиям, а признавать вину перед человеком стоящим на много ступеней ниже в иерархической и родословной лестнице во много крат трудней. Однако эти границы наедине легко «смываются» так же небрежно как те традиции, которые с завидным успехом и проворством ломает единовластный самодержец Руси – Петр.

    - Никифор если я тебя чем-то обидел, то не обижайся на меня, ты же знаешь меня не первый год, ты мне дорог так же как и все мои товарищи, и сам по себе бесценен,– повернувшись к слуге с улыбкой говорю ему.

    - Что вы батюшка, да никогда я не смог бы чем-то выразить свое неудовольствие коего и быть не может!– повалился на колени камердинер, на проклевывающуюся седину аккуратной небольшой бороды, упала слезинка из заблестевших глаз.– Я же за Вас господин Богу душу отдам! Батюшка только скажите!

    - Встань, Никифор, встань я говорю,– с некоторой неловкостью говорю счастливо улыбающемуся слуге.– Я говорил тебе, чтобы не было такого!?

    - Говорили господин,– снова поник он.

    - А ладно, в последний раз такое, больше подобных выходок мне не устраивай. Ступай, я сейчас спущусь.

    Вот ведь напасть уже почти два с половиной года как в новом теле, а до сих пор не могу привыкнуть к подобным вещам, прямо нутро все переворачивается, словно на вертел наматывается. Собравшись с мыслями, натянув полуулыбку на губы, спускаюсь вниз в трапезную, аромат жареного мяса переплетался с тонким запахом молодого вина разлитого в медные кубки, небрежно стоящие на столе, только одно место пустовало, дожидаясь своего хозяина. Во главе стола стоял то ли стул, толи кресло, справа сидели бояре, не спеша, потягивая из кубков вино, слева сидел лейтенант Фошин и граф Гомез неторопливо жующие мясо какого-то зверя, разрубленная тушка коего лежала перед ними на столе, предоставив им на выбор любую часть. За соседним столом ближе к входу сидели гвардейцы, и часть слуг, все же я не столь консервативен, чтобы к людям относиться как к животным, поэтому и наверное отношение ко мне у служащих мне несколько другое чем к большинству дворян России.