— Здесь так шумно! — прокричала она мне на ухо.

Более жирного намека и представить невозможно.

— Так в чём проблема⁉ Переместимся куда-нибудь, где потише! — проорал ей в ответ.

— Давай! Только выпьем чего-нибудь напоследок, ладно⁉ Хочу чего-нибудь из крейзи-меню!

— Давай!

— Ты пробовал «Текилу Бум»⁉

— Конечно!

— Давай вместе!

— Давай!

И вот именно эта злосчастная текила и стала моей роковой ошибкой. Ммм… нет, я не напился. Это не моя история. Алкоголь действует на меня сугубо положительно, я превращаюсь в озорную экстравагантную свинью и нравлюсь людям даже больше, чем на сухую. Дело было совсем в другом. Так уж вышло, что через пару минут меня ждала самая трагическая случайность в моей жизни. Мементо мори, хули.

Итак.

Я протолкался через молодняк к барной стойке, пропустил Ларису Геннадьевну, — заодно успел её немножечко потискать, — и заказал коктейли.

— Две… Ик! Две текилы… Ик! Две «Текилы Бум»! — крикнул я бармену.

— Вы уверены⁉

— Уверен! Ик! Да не… Ик! Да не смотри ты так, я не пьяный, просто икота напала! Это всё ваше говно фритюрное! Ик-Ик-Ик!

Я говорил чистую правду. Последний раз меня так распидорасило, когда я по молодости закусил дешёвый коньяк дешёвой селедкой и макдаковской картошкой по-деревенски. Помнится, сутки тогда икал. Правда, не так сильно, как сейчас. Сейчас меня аж подбрасывало от спазмов, а звук, который я издавал, больше всего походил на предсмертный крик сипухи. «Ик!» — неправильная транскрипция для такого звука. Больше подойдет что-то вроде: «И-Ы-А!».

— Знаете, как пить⁉

— И-Ы-А! Знаем! Давай каски! И-Ы-А!

Бармен выдал нам по армейской каске с логотипом заведения и принялся мешать коктейли. Я надел каску на Ларису Геннадьевну и как бы невзначай провел рукой по её шее, ключице, плечу…

Лариска плотоядно улыбнулась. У-у-ух! Обожаю эти брачные игрища.

— Кто первый⁉ — крикнул бармен.

Тут я понял, что у барменов произошла пересменка. Пиздюк с татуированным лицом куда-то подевался, а вместо него появился взрослый статный мужчина. Холодный взгляд, тонкие подкрученные усы, осанка императорской особы. А ещё у него на руке были очень прикольные часы под гжельскую роспись.

Помнится, я тогда подумал, что это, наверное, владелец заведения.

— И-Ы-А! — сказал я. — Я первый!

— Хорошо!

Статный усач открыл шейкер, вылил мою половину пойла в рокс и прикрыл его сверху картонной хреновиной, которую обычно подкладывают под кружку пива.

— Готов⁉

— Готов!

Бармен хитро улыбнулся, взял стакан и дважды со всей дури трахнул его о барную стойку. Третий удар должен был прийтись мне по каске, — бармен уже занёс руку, — как вдруг:

— И-Ы-А!

Я икнул так громко и дёрнулся так сильно, что каска слетела к чёртовой матери и, — ЕБЛЫСЬ! — толстое стеклянное дно стакана прилетело мне прямо по темечку. Что-то хрустнуло, Лариса Геннадьевна завизжала, и мир вокруг окутала тьма…

* * *

— Кхь-кхь-кхь! — хрипел помещик Прямухин.

Лицо красное, венки на лбу вздулись, слюни летят в разные стороны.