– Я понял, всё понял! – Папаша лихорадочно паковал тела, косясь в мою сторону, – больше никаких разговоров, буду нем словно рыба.

– Погоди, – я схватил край покрывала и отбросил его, открывая лицо совсем молоденькой девушки, – посмотри на неё – разве она не прекрасна? Разве она не похожа на юный цветок, растущий в цветнике, превосходя своей красотой остальные цветы?

Старый труповоз, выпучив глаза, кивнул головой. По-моему, он даже не взглянул на покойницу. Волны печали катились через меня, вызывая приятное томление в груди и желание пустить слезу. Иллюзия – да, но какая! Весьма похожая на настоящие чувства.

– Они будут говорить – как жаль, она умерла! – я наклонился и поцеловал холодные губы, – как жаль, придётся забросать её жирной грязной землёй, дабы это прекрасное лицо пожрали черви вдали от солнечных лучей, некогда ласкавших его. Но они глубоко заблуждаются, не понимая высшего благодеяния. Ты следишь за моей мыслью?

Похоже, переход оказался слишком внезапным, для высохших мозгов Папаши Цезирата, и он только распахнул свой зловонный рот и хлопнул впалыми веками. Его сыновья, видимо начали понимать, что над ними смеются, потому как издали слаженное мычание, подобное тому, которое издают волы, везущие арбу.

– Я вот о чём толкую – они говорят, дескать им жаль умершей девушки, как жаль сорванного цветка. Но если его не сорвать, то со временем он отцветёт и засохнет, сознавая уходящую навсегда красоту. А сорванный, он будет услаждать чей-то взор и обоняние, навсегда оставшись в памяти прекрасной мечтой. Так зачем же красавице становится жертвой безжалостного времени, превращаясь в отвратительную старческую оболочку? Уж лучше остановить старение и сохранить в памяти этот изумительный облик, который уже никогда не изменится.

– А сами-то вы не желаете, чтобы вас тоже остановили и запомнили? – нашёлся осмелевший Цезират.

– Дурень, – я расхохотался, – спрячь свою глупость и никому не показывай. У меня нет необходимости умирать, останавливая старение – я и так живу вечно.

Я продолжил смеяться и вся троица, с исказившимися лицами, попятилась назад. Вероятно, они приняли меня за безумца – эти тупые, ограниченные в своём невежестве скоты. Я мог бы пожалеть их, если бы не презирал так сильно.

– Люди не живут вечно, – смог, наконец, прошамкать старик и его рука нырнула под халат, где видимо висел какой-то амулет, – только Создатель, да ещё нечистые духи, созданные Царём Зла для испытания человека. И ты не похож на Создателя, скорее ты напоминаешь одного из посланников преисподней!

– А ты напоминаешь мне старый кусок говорящего дерьма! – огрызнулся я, снисходя до банальной уличной брани и полностью теряя интерес к разговору, – забирай дохлятину и проваливай отсюда. Забудешь мои предупреждения – пеняй на себя.

– Папа, – пропищал один из братьев неожиданно тонким голоском, – разреши нам поиграть с ним. Потом мы положим его к остальным, а голову я поставлю рядом с кроватью.

– Ты гляди, оно ещё и разговаривать умеет! – изумился я, глядя на громилу, который вытащил из-под настила повозки кривой ятаган, покрытый бурыми пятнами, – я сейчас исправлю это досадное упущение, а заодно проверю, насколько твой язык длиннее твоего члена.

– В повозку! – коротко скомандовал Папаша, подталкивая упирающихся и оборачивающихся сыновей, – у меня дурное предчувствие. Слухи не всегда лживы и у меня нет желания убеждаться в том, что именно этот окажется правдой. Тем более – из всех остальных он самый мрачный.

– Удачной охоты, – пожелал я вслед удаляющейся повозке и не в силах удержаться, расхохотался, – обильного урожая, добрый человек!

– Презрение к людям и показная бравада, – женщина кажется задумчивой, – но ты постоянно поминаешь своё внутреннее я, а в твоих песнях звучит совершенно человеческая печаль.