— Говорят, что к лошадям тогда относились лучше, чем к людям.

Лорэн подобрала под себя ноги.

— Даже лучше, чем к его семи сотням жен? Тайлер, а что бы ты делал с семью сотнями жен?

— Был бы очень занят, я полагаю.

— Ничего подобного, ты не был бы занят, так как я бы тебя убила.

— Тогда, вероятно, тебе следовало бы быть царицей Савской.

— Да, да, да, я — царица! — Лорэн, кружась, словно в танце, уносила их тарелки на кухню.

Каждая частичка ее существа была ему дорога. Вид ее полных бедер, когда она ходила взад и вперед по кухне, вызывал в нем томление. Мокрые следы ее ступней на полу после ванны давали ему ощущение сладкого счастья. Она захихикала, увидев, как он поражен, когда впервые она стала танцевать перед ним обнаженной.

— Ты чудо! — сказал он ей. — Тормозные механизмы в твоем мозгу отсутствуют напрочь.

— Нет, — ответила она, прекратив танец, и посмотрела на него с наивной серьезностью. — Нет, Тайлер, это не так. Просто я очень тебя люблю.

— Тогда хорошо, — сказал Тайлер столь же серьезно. — Хвала Господу!

Лорэн расхохоталась и захлопала в ладоши:

— О, давай восхвалим Его вместе! — Она подошла и села к Тайлеру на колени.

В субботние утра Лорэн спала долго, и Тайлер отправлялся в булочную у подножья холма — купить пончики и газету. Когда он возвращался, Лорэн только начинала шевелиться, укрывшись с головой одеялами. Он сбрасывал одежду и забирался обратно в постель.

— Давай станем делать так же и когда нам будет восемьдесят, — говорил он, отводя пряди волос с увлажнившегося лица жены.

— Да, о да! — отвечала она.

А почему бы и нет? Мир без конца — их счастье.

Тайлер проходил через кампус уверенными шагами человека, которым владеет чувство правоты. Если время от времени встревоженное лицо матери всплывало в его мозгу, он был способен оставить это без внимания. Он жил и любил, как Господь ему предназначил. И бывали дни, когда, спускаясь с крыльца аудиторного корпуса, ощущая, как резкий, холодный зимний воздух жалит ему ноздри, он сознавал, что То Чувство вот-вот придет к нему. «Жизнь, — думал он тогда. — Как таинственна она, как великолепна! Такая щедрость!» От всего сердца он восхвалял Господа. Разворачивалась его собственная, особая история жизни.

— Ох как я скучала по тебе! — говорила Лорэн, даже если он отсутствовал только полдня.

— Ты неспокойна, не находишь себе места? — спрашивал он ее. — Потому что я уверен, ты смогла бы работать здесь в каком-нибудь учреждении.

— Я не была неспокойна. Я скучала по тебе, потому что так люблю тебя. Нет, я не хочу работать ни в каком учреждении. Расскажи мне все!

Он рассказывал ей о дискуссии на уроке по истории кальвинизма относительно понятий греха и греховности человека, об искуплении Христом грехов человечества, о понятии предопределения.

— Рассказывай мне хорошее, — сказала Лорэн, жуя печенье.

Он рассказал ей, как на лекции по христианской этике у одного слушателя так громко забурчало в животе, что профессор остановился и сердито потребовал, чтобы бедный побагровевший парень пошел и что-нибудь съел.

— А я думала, у вас там все должны быть добрыми и милыми, — сказала Лорэн, жуя очередное печенье.

— Я знаю. Но это не так. Некоторые профессора совершенно засохли и обросли колючками. А тот парень, у которого в животе бурчало, между прочим, здорово разбирается в системной теологии.

— А тебе очень удаются проповеди. Ты говоришь лучше всех в этом кампусе. Даже папа это признает.