— Всего от пятнадцати до двадцати тысяч, — сказал он. — Расположились в основном вокруг за́мка. По большей части пехота, насколько могу судить. Компания у них довольно разношёрстная. Толпа едва обученных керлов с вилами, топорами и тому подобным, и ветераны войска Ковенанта.

— Состояние осады? — спросил я.

— Никаких осадных машин, но они копают траншеи. Судя по трупам вокруг стен, они сразу попытались штурмовать за́мок, но у них ничего не получилось. — Узкое лицо Тайлера помрачнело. — А ещё там виселицы.

— Виселицы?

— Дюжина стоит на платформе вне досягаемости стрел с главных ворот, и на каждой висят тела. Похоже Лжекоролева захватила несколько верных герцогине Лорайн керлов. С начала осады она вешает по двенадцать человек в день.

«Наша миссия важнее, чем мы», однажды сказала она. Верит ли она в это до сих пор или её разум теперь полностью погрузился в мстительное безумие?

— Ладно, — сказал я Тайлеру. — Иди, отдохни…

— Там, хм, — Тайлер бросил через плечо многозначительный взгляд на лес, — кое-что ещё, капитан. Мы нашли посланницу, ожидавшую там, где дорога переходит в лес. Та сука-просящая из Рианвеля. Совсем одна, представляете себе. У неё флаг переговоров, иначе я бы убил её на месте.

— Её послание? — спросил я.

— Говорит, скажет только Писарю.

— Ладно. — Я бросился к Утрену. — Посмотрим, что она скажет.

— Нехорошо это, что бы там ни было, — высказала Джалайна. — Лучше, если позволишь мне пойти туда и убить её.

— Такой поступок не для лорда, командующего армией, которая ведёт священный поход справедливого правосудия. — Забравшись на Утрена, я подъехал к ней, пока она залезала на свою паэла. — Но, — добавил я, подъезжая ещё ближе, — если я вдруг почешу подбородок, можешь спокойно расколоть ей череп.

* * *

Злобный, вызывающий облик просящей Ильдетты производил бы более сильное впечатление, если бы её лошадь, испуганная нашими паэла, не ёрзала в постоянном волнении. Я не чувствовал склонности ни к вежливости, ни к традиционным ритуальным обменам любезностями, обычным для таких случаев. И она тоже. На лице женщины отражалась ненависть к человеку, убившему её брата. Хотя, учитывая глубину её фанатичной привязанности к Эвадине, вряд ли выражение лица было бы менее жестоким, если бы я оставил того гада в живых.

— Изложи своё дело, — сказал я, положив руку на луку седла Утрена.

— Моя королева посылает дар, — ответила она, и её губы изогнулись от удовольствия в миг, когда она потянулась к чему-то, лежавшему на коленях. На вкус Джалайны её руки двигались слишком быстро. Её паэла дёрнулась вперёд, а Джалайна подняла молот для смертельного удара. Но прежде, чем удар достиг цели, лошадь Ильдетты, и без того напуганная, встала на дыбы, опрокинув наездницу со спины, развернулась и ускакала в лес.

— Стой! — рявкнул я Джалайне, которая уже занесла руку, чтобы ударить Ильдетту. Я увидел, что у той руках нет оружия. Вместо этого она сжимала маленький холщёвый свёрток. — Принеси это мне.

Ильдетта с Джалайной со взаимной ненавистью посмотрели друг на друга, и Вдова носком боевого молота подхватила свёрток, вырвав его из рук просящей. Ещё до того, как развернуть его, я с тошнотворной уверенностью понял, что найду. «Скопление ваэрит», — сказал Эйтлишь, и, как всегда, не ошибся. Обёртка упала, открыв мешок грубой домотканой ткани, в котором были вырезаны два отверстия, чтобы получилась грубая маска.

— Если Писарь не явится один к за́мку Амбрис в течение десяти дней, — сказала Ильдетта, поднимаясь на ноги, — то ведьма умрёт.