— Беда-то какая, — сказал один из собеседников. — Я насчет Проги.

Лисил опустил вилку.

Он прекрасно знал, что не может, не должен вмешиваться в разговор. Даже в этом не слишком людном трактире отец велел ему ни в коем случае не снимать капюшона. Слишком уж приметные были у него волосы. Лисил остался сидеть спиной к собеседникам и, слушая их, лениво ковырял вилкой баранину.

— А что там насчет Проги? — отозвался второй. — Я слыхал, что он изменник.

— Да не о бароне речь, а о его семье, — пояснил первый. — А что с ними? — спросил третий, басовитый голос.

— Жену и двух младших дочек выбросили на улицу, там они и померли с голоду.

Лисил перестал терзать вилкой баранину.

— Да что ты?! — изумился второй. — И никто им не помог?

— Они же были отверженные, — сказал первый. — Кровь предателя, и все такое, да и выгоды помогать им, как я понимаю, не было. Даже родня их не приютила — небось все тряслись со страху да гадали, кто будет следующим. Только старшая дочка и осталась жива. Слыхал я, что Дармут будто бы отдал ее в наложницы кому-то из своих верных нобилей.

— Ужасно жаль, — сказал третий. — Я как-то видал это семейство — в прошлом году, на празднике зимы.

Леди Прога была еще весьма недурна собой, а старшая дочка пошла в нее. Хеди ее, кажется, звали. И зачем было выбрасывать на улицу детей и женщин? Это же Прога был изменником, а не они.

— Придержи язык! — зашипел на него второй. — Сиди вон и радуйся, что ты не в кровном родстве с изменником. Что до меня, я жду не дождусь весны. Смогу хотя бы прихватить свои пожитки и пускай на время, но увести караван из этого города.

Лисил встал, не сразу осознав, что уронил вилку. Он не оглянулся на собеседников, чтобы увидать их лица, и ни слова не сказал отцу, а просто протолкался к выходу и, хлопнув дверью, вышел из трактира.

Он стремительно шагал по вечерним улицам. К тому времени когда впереди показалась улица Милости, он почти бежал. Проскользнув черным ходом в дом, он остановился у кухонного кона и вперил взгляд в возвышавшийся над озером замок.

— Лиишил? — окликнул за спиной тихий голос. — Что случилось?

Лисил резко обернулся. На пороге кухни стояла мать, и рядом с ней Малец.

Одна только Нейна называла его так. Его обычное, повседневное имя было куда проще и вызывало меньше нежелательного внимания. В речи Нейны явственно звучал эльфийский выговор, и оттого ее речь была и мелодична, и в то же время гортанна. Лисил часто гадал, была ли то личная особенность его матери, или так же говорили все ее соплеменники.

А сейчас он гадал, отчего мать так рано вернулась из замка.

На ней было золотисто-коричневое платье в тон смуглой коже, с узором из виноградных лоз и листьев, который прихотливо обвивал ее тонкую высокую фигуру. На плечи она набросила темно-зеленый плащ с отделкой из горностая; капюшон плаща был откинут.

Малец, глядя на Лисила, насторожил уши и тихонько заскулил.

Мать нечасто позволяла себе проявлять чувства, но сейчас, когда она шагнула к Лисилу, в ее раскосых глазах появилась тревога.

— Что случилось? — повторила она. — Где твой отец?

Лисил опять не ответил, но испуг, мелькнувший на лице матери, исчез бесследно.

Янтарные глаза Нейны заглянули в его глаза. Тонкие губы сжались, и по лицу пробежала мимолетная грусть. Затем мать моргнула, и грусти как не бывало. Нейна снова стала собой — хладнокровной, уравновешенной, бесстрастной.

— Ты что-то узнал, верно? — спросила она.

Она протянула к Лисилу изящную, словно выточенную, руку. Тонкие пальцы, казавшиеся чрезмерно хрупкими, скользнули по виску Лисила, и теплая ладонь прильнула к его щеке. Мать как будто знала, что сейчас терзает и мучит его.