– Ничего… Представляешь… Я попала под дождь и вот вернулась сюда, вместо того чтобы пойти переодеться в гостиницу. Так глупо получилось…

– Возвращаться сюда никогда не глупо.

– Но мне хотелось получше выглядеть… А я пришла такой, какой была прежде.

– Надеюсь. Ты очень похожа на ту путешественницу которая однажды ночью села тут прямо на ковёр… Ты мне нравишься…

– Не меньше, чем та путешественница?

– Даже больше.

Я медленно прихожу в себя. Болтовнёй с Жаном, благожелательными, но мало что значащими фразами я пытаюсь скрыть то смятение, которое охватило меня, когда я расставалась с Майей. По мере приближения к дому оно всё возрастало и превратилось наконец в подлинное отчаяние: «Жан уехал… Я чувствую, что он уехал… Я в этом уверена…»

Слова Майи преследовали меня на протяжении всего пути, словно зловещая сила судьбы: «Он сматывается, и вернуть его невозможно…» Когда я увидела узкий дом, ослеплённый закрытыми ставнями, мне показалось, что там никого нет, я крикнула, и голос мой зазвучал, как в дурном сне: «Жан!..»

Но он здесь, вот он, живой, невредимый, ходит между пылающим камином, который он специально раздул для меня, и торшером с абажуром в виде светящейся крыши пагоды. Полированные витые ножки кресел отражают пламя, а шёлковые занавески на окнах своим насыщенным красным цветом придают комнате праздничность…

– Что с тобой?.. Ты сказала, что пройдёшь несколько шагов, чтобы подышать свежим воздухом, а приезжаешь в такси, да ещё с таким видом, будто едешь невесть откуда…

– Мне кажется, я простудилась… Какое здесь живительное тепло…

– На ужин у нас будут рябчики и венский торт, большой, тяжёлый…

– В самом деле?.. Вот это да!.. А что сказал жестянщик?

– Увидев дверцу с большой вмятиной посредине, он сказал: «Дверца смята».

– От него ничего не скроешь…

Жан ходит взад-вперёд, придвигает кресло к огню, поправляет занавески, «убирает» комнату с готовностью гостеприимного холостяка. Проходя мимо меня, он ласково касается моего Колена, обеими руками берёт за уши, словно за ручки кастрюли, и поворачивает голову так, чтобы было удобно меня поцеловать… Его руки, его тело, его гладкая щека – всё это упругое и тёплое, всё это бесконечно ценно-живое. Я гляжу на него и восхищаюсь им. Он так близок и так свободен, быть может, он всецело принадлежит мне, а быть может, уже потерян для меня…

– И сколько понадобится дней?

– Кому?

– Этому жестянщику.

Видимо, Жан удивлён той паузой, которая повисла между его последней фразой и моим вопросом. Должно быть, она была долгой, и всё это время мои мысли бродили вокруг него, и я с горькой гордостью отмечала, какой он цельный, не битый жизнью, созданный, чтобы причинять людям боль, как сказала бы я вчера, – а сегодня я говорю: чтобы мне причинить боль.

– Помоги им, Рене! Гляди, как они несчастны, эти розы, связанные верёвкой.

– Нет смысла их развязывать… Розы из Ниццы не проживут более двух часов в комнате, где огонь в камине…

– Два часа любоваться красотой, ты считаешь, что это не стоит труда?..

Я краснею в темноте и испытующе гляжу на него, но вижу, что он не имел никакой задней мысли…

– Ну вот… Так хорошо?

– Очень. Но мне пришлось тебя об этом попросить! Меня всё время удивляет, что ты лишена обычных женских движений.

– Скажи уж прямо, что я с тобой груба.

– Тебя не интересует, как цветы стоят в вазах, ты не вытаскиваешь уголок ковра, если он попал под ножку стола, не взбиваешь подушки в кресле… Ты садишься скрестив ноги, и хоть трава не расти…

– Ну, не преувеличивай!

– …Одним словом, ты разыгрываешь даму, пришедшую с визитом.