При слабом свете реки самые терпеливые вроде Али могли видеть примерно так же, как на поверхности в глубоких сумерках.

Свет, который раньше казался таким необходимым, теперь причинял глазам боль. Уокер, правда, все равно настаивал на ярком свете — ради безопасности — и тем самым часто срывал эксперименты и наблюдения.

Ученые старались плыть как можно дальше от освещенных плотов с охранниками. О том, что таким образом пропасть между учеными и охраной все больше увеличивается, никто особо не задумывался — до одного вечера.

День был короткий, всего восемнадцать часов, и почти ничем не примечательный. Маленькая флотилия обходила излучину, когда луч от чьего-то фонаря выхватил из темноты одинокую светлую фигуру на берегу. Это мог быть только Айк — он ждал на месте, выбранном им для стоянки. Однако на оклик он не отозвался. Приблизившись, все увидели, что разведчик сидит лицом к стене в классической позе лотоса. Под уступом, на котором он застыл, была подходящая площадка для лагеря.

— Что еще за дерьмо! — заворчал Шоут. — Эй, будда, давай разрешение на высадку!

Все начали высаживаться, торопливо, как захватчики, скатываясь с плотов на землю, стараясь уберечь вещи. Айка позабыли — спешили занять лучшие места для сна, разгружали плоты. Когда суматоха улеглась, вспомнили и о разведчике.

Али подошла к любопытным, столпившимся вокруг Айка. Он по-прежнему сидел к ним спиной, голый. И не двигался.

— Айк! — позвала Али. — Как ты?

Его грудная клетка едва поднималась и опускалась; Али с трудом разглядела, что он дышит. Пальцами одной руки он касался пола.

Айк был намного худее, чем казался в одежде. Тело скорее как у нищего, чем у воина, но зрителей больше потрясло другое. Его когда-то пытали: били кнутом, резали, даже стреляли. Там, где врачи удалили у него из позвоночника то самое кольцо, спину пересекал длинный и тонкий хирургический шрам. И вся эта картина страданий была разукрашена — расписана варварскими татуировками. В подрагивающем свете фонарей геометрические узоры, изображения животных, значки и строчки — все вдруг ожило.

— Ужас какой! — сморщилась одна из женщин.

Выпирающие ребра, разрисованная кожа и шрамы казались страшной летописью его жизни. Али преследовала мысль, что он побывал у дьяволов.

— И долго он так сидит? — спросил кто-то. — Чем он занят?

Все были подавлены: такая сила чувствовалась в этом изгое. Он пережил плен, нищету, такие муки, какие им и не снились. И все же спина его осталась прямой, как тростник, а дух вознесся выше перенесенных страданий. Конечно, сейчас он молится.

Потом все заметили, что на стене, перед которой сидит Айк, начертаны ряды кругов. От света круги стали бледными и бесцветными.

— Хейдлская чепуха, — небрежно заметил кто-то из охраны.

Али подошла ближе. В кругах вились тонкие линии и закорючки — это была своего рода мандала. Али подозревала, что в темноте рисунки светятся. Но пытаться извлечь из них какую-нибудь информацию сейчас, при ярком свете, бессмысленно.

— Крокетт! — рявкнул Уокер. — Возьми себя в руки!

Странное поведение Айка уже кое-кого встревожило. Али подумала, что полковник напуган этим продолжением безмолвных страданий, словно они умаляют его собственный авторитет.

Айк не шевельнулся, и полковник приказал:

— Прикройте его чем-нибудь.

Вперед вышел солдат и начал укутывать Айка его одеждой.

— Полковник, — сказал он, — похоже, он умер. Смотрите — совсем холодный.

В следующие шесть минут врачи установили, что Айк замедлил свой метаболизм почти до полной остановки. Пульс — меньше двадцати ударов, дыхание — три вдоха-выдоха в минуту.