Она убедилась, что оставила вентиляционную заслонку в теплице с маминым сельдереем открытой. Кроме того, она немного перенастроила вентиляционную систему теплицы, чтобы создать небольшое избыточное давление, распространяющее запах сельдерея наружу. Ее родители знали об этой части ее плана, но она почему-то не упомянула, что на эту ночь отключила звуковой сигнал на терминале в своей спальне и, вместо этого, установила бесшумную связь сети датчиков с камерой. Мама с папой достаточно умны, чтобы догадаться, зачем ей могло это понадобиться, но поскольку они не задали конкретных вопросов, она и не сказала им. А это значило, что они так и не запретили ей скрываться на веранде этой ночью, что, конечно, было самым удовлетворительным результатом для всех заинтересованных лиц.

Под давлением Стефани бы признала, что родители могли бы не согласиться с последним выводом, так что хорошо, наверное, что они об этом не знали.

Она рассмеялась своим мыслям и взяла еще кусочек фруктовой плитки. Были шансы, что кто-то воспользуется предоставленной ею возможностью, и она знала это. Но было еще множество вещей, которые она хотела сделать, и она улыбнулась, когда первые капли дождя принялись отбивать чечетку по крыше веранды.

Лазающий-Быстро остановился, поднял голову и плечи, выпрямившись на задних и средних лапах подобно – если бы он знал – степной собачке со Старой Земли, уставившись в ночь. Он подобрался к жилищу двуногих ближе, чем когда-либо, и глаза его зажглись, когда он понял, что был прав. Он почувствовал их мыслесвет и, стоя без движения в темноте, он исследовал его особенности.

Мыслесвет отличался от всего, что ему доводилось ощущать у Народа… и все же он не был иным. Он был… был…

Лазающий-Быстро сел, обернув хвост вокруг задних лап, и почесал ухо передней, пытаясь дать этому название. После долгих, мучительных мгновений раздумья, он решил, что мыслесвет был похож на мыслесвет Народа, только без слов. В нем были только эмоции, чувства двуногих, без придания ему формы, которая использовалась для общения, и в этом была странная вялость, как будто двуногие наполовину спали. Как будто, медленно подумал он, мыслесвет шел от разума, который никогда не догадывался, что кто-то может почувствовать или услышать его, и никогда не учился использовать это для общения. Но это сразу же показалось невероятным, ибо мыслесвет был слишком мощным. Неоформленный, без внутренней структуры, он полыхал подобно драгоценному цветку, ярче и выше чем тот, что отличал Народ, и Лазающий-Быстро содрогнулся, представив, что было бы, если бы двуногие не были мыслеслепыми. Он чувствовал, что это сияние зовет его, требует приблизиться, подобно песне певицы памяти, и заставил себя стряхнуть наваждение. Он обязательно подчеркнет эту особенность в своем следующем докладе Поющей-Истинно и Короткому-Хвосту, но исследовать его самостоятельно до доклада ему не следовало. Кроме того, не за этим он пришел.

Он снова встряхнулся, отворачиваясь от мыслесвета, но это было не так просто. Ему пришлось сделать сознательное усилие, чтобы закрыть свой разум от него и это заняло больше времени, чем он ожидал.

Но, в конце концов, ему это удалось и Лазающий-Быстро, освободившись, с облегчением вздохнул. Он покрутил ушами, повел усами и продолжил свой путь во тьме пока вокруг него разбивались первые капли дождя.

Дождь пошел сильнее, барабаня по крыше веранды. Казалось, будто воздух танцует и дрожит, когда непрерывная молния разрубила ночь напополам, а гром потряс обе половины. Глаза Стефани загорелись, когда ветер хлестнул струей сквозь открытые стороны веранды, чтобы брызнуть на пол и поцеловать ее ресницы и похолодевшие щеки. Она ощущала, как буря вспыхивает вокруг, и обняла ее, впитывая энергию шторма.

Но затем, вдруг, на ее камере замигал маленький огонек, и она застыла. Не может быть! Но огонек мигал – нет сомнений! – а это могло означать только…

Она отбросила фруктовую плитку – третью за ночь – и нажала на кнопку, отключающую подсветку, затем подняла камеру и заглянула в видоискатель.