Свейн так и сиял в лунном свете, подставляя опустевший стакан. Он громко рассмеялся.

— Макс, кажется, в ужасе от всего этого, но сохраняет каменное лицо, так что точно не скажешь. Эсми Худ. Да уж, тут он поставил на призовую лошадку, наш Макс, а, ребятки?

— Скажите, — спросил Годвин, — она больна? Я слышал, у нее чахотка и она лечилась в каком-то горном санатории.

Свейн пожал плечами:

— В таком изложении это напоминает сюжет из ее кошмарных книг. Особо румяной ее не назовешь, но и на легочницу не похожа.

Вернувшись в Париж, Годвин получил от Худа телефонное приглашение выпить в «Динго» попозже вечерком.

Худ казался усталым, глаза покраснели и были обведены красным ободком, и пил он больше, чем обычно. Он рассказывал Годвину о Кармен и Эсми, и голос у него чуть дрожал. Не столько от злости, сколько от досады и беспокойства.

— Чертова баба, — говорил Худ, поглаживая усы так, словно на минуту забыл об их существовании. — Я пытался уговорить ее на развод. Много лет пытался. Она дразнит меня, изводит. Это просто невозможно, но я вижу только один способ с этим покончить, а к нему я еще не готов.

— Детей нет, как я понял?

— Детей! Она бы утопила их, как котят! Страшно подумать, какое от нее могло бы получиться потомство… О, мой юный друг, будь бдителен, когда речь идет о юношеских проказах. В свое оправдание могу только сказать, что тогда она не выглядела чудовищем.

По его красивому мужественному лицу скользнула усмешка.

— Эта Эсми — одна из моих тайн. По большей части я живу так, будто и не знаю такой, не то чтоб на ней жениться.

— Скажи мне, она больна?

Худ резко рассмеялся.

— Это Тони сказал?

— Собственно, Присцилла. Она что-то такое слышала.

— Бедная Присси. Ну, я говорил Тони и, должно быть, при ней. Эсми уверяла меня, что умирает… так она представляет изысканный розыгрыш.

— С ума сойти, — сказал Годвин.

— А хуже всего, что я все время думаю о Присси. Черт меня возьми, если я знаю, что делать. Лучше бы мне ее никогда не целовать.

— На твоем месте я бы и думать об этом забыл.

— Но ты, — сказал Худ, — не знаешь ее, как знаю я.

— Может, и не знаю, — сказал Годвин.

Клайд Расмуссен тоже обратился к Годвину за помощью и утешением.

— Ты знаешь, как ценим мы со Сциллой все, что ты для нас сделал. Но пока тебя не было, здесь была адская жизнь. Прежде всего, эта проклятая жара. Извиняюсь за французское выражение, но иной день бывало слишком жарко, чтоб трахаться. Никогда бы не подумал, что могу такое сказать. И Тони держался ближе к дому. И эта богопротивная жена Худа! Взбесился он тогда, что ли? — Клайд вздохнул. — Так вот, без Макса Тони не с кем было играть. А главная беда, у меня такое чувство, что Худ заподозрил насчет, ну, знаешь, нас с Присси…

— Выдумываешь. Ему и без того хватает забот.

Клайд недоверчиво покачал головой:

— Нет, он что-то учуял. При каждой встрече спрашивает, виделся ли я с Присциллой. У него такой холодный взгляд… я ему не доверяю.

— Погоди-погоди. Скорее уж тебе нельзя доверять…

— Ты же понимаешь, о чем я. Этот человек пугает меня до поноса.

Он помолчал, уставившись Годвину в лицо.

— Без тебя здесь был просто ад, приятель.