— Да-да, это вредная гадкая я…

— Но ведь жен сюда больше не пропускают. Как ты умудрилась вырваться?

— С развлекательной программой. Вместе с Би Лилли и Вивьен Ли. День провели в госпитале на пасхальной службе, а потом разыгрывали озорных школьниц перед ранеными. Я понятия не имела, что ты здесь, милый, а теперь уже знаю, что ты до изнеможения геройствовал в пустыне — как ты себя чувствуешь, милый? Без тебя было ужасно, ужасно скучно.

— Да что ты говоришь?

Она вздохнула:

— Надо думать, я это заслужила.

— Думаю, да.

— Неужели то письмо кажется тебе таким уж жестоким? Я думала, что поступаю правильно.

— Да, это было злое письмо, жестокое и трусливое, и наверно, ты поступила правильно. Но мне было очень плохо.

— Скажи еще, что оно поразило тебя, холодной сталью проникнув в сердце.

В ее голосе звенела неуловимая насмешка. Она цитировала героя какого-то фильма.

— Довольно точное описание.

— А как идет война, милый?

— Не лучшие дни в истории Британии.

— Богомерзкие немцы, — с чувством произнесла она. — С того дня, как ты отвез меня в дюны полюбоваться на войну…

— Дело не в немцах, в самой войне.

— Ты… ты видел Макса?

— Да, он-то и отвез меня туда.

Но она уже забыла о Максе.

— Когда мы с тобой увидимся, милый? Можно мне сейчас зайти?

Она пришла к нему в номер, и он рассказал ей про Макса, исчезнувшего в Барсе, когда каждый спасался, как мог.

— Ты хочешь сказать, никто не знает, где он?

Она недоверчиво взглянула на Годвина. Волосы у нее были подстрижены все так же коротко и обрамляли лицо, ложась широкой волной на скулы и сходясь в острый клин к подбородку. Кофейные глаза с зелеными искрами затягивали его, так что земля уходила из-под ног.

— Мне кажется, у него были свои соображения. Может, он не хотел втягивать меня в рискованное предприятие. Так или иначе, я был для него обузой.

— И куда же он мог подеваться?

— Возможно, прорвался в Тобрук. А может, злодействует в пустыне, устраивает диверсии против Роммеля…

— Или мертв, — прошептала она.

— Он объявится.

Она медленно осела в кресло. Голубая блуза липла к телу, грудь вздымалась.

— Ох, Роджер, по мне, лучше бы он не объявлялся. Если он не вернется, все станет намного проще. Мы с тобой… могли бы быть вместе, без угрызений, просто…

Его мысли обратились на год назад, к встрече в Каире после тринадцатилетней разлуки. Он вспомнил, как она пришла к нему тогда, как показывала свои груди и говорила, что простая жизнь для него закончена, что он повстречал свою судьбу и жить ему будет нелегко. Она сдержала слово. Ему нелегко пришлось. Он и не представлял, что могут сделать с человеком смятение и тоска, неудовлетворенное желание и предательство.

— Мне не хочется играть с тобой, Сцилла, и я не стану вместе с тобой желать, чтобы Макс не вернулся. Это значило бы, что он мертв, а этого я не хочу.

— Если бы ты по-настоящему любил меня, — вот потому-то я никогда и не верила тебе, твоим чувствам! — то я была бы тебе дороже всего, даже Макса.

— Заткнись, Сцилла!

— А все-таки это правда, — упрямо сказала она, уткнувшись лицом ему в щеку. — Ты всегда уверял, что любишь меня, а сам…

— Ты после «Догсбоди» написала расчудесное прощальное письмо.